Восьмилетняя София Ткаченко, не двигаясь, стояла у гроба и обнимала отца. Её неподвижность пугала. Они провели на поминках несколько часов, и девочка ни на миг не отошла.
Мать несколько раз пыталась увести её, но та не соглашалась.
— Хочу побыть с папой, — тихо говорила она, не плача, а просто глядя на него.
Подходили люди, выражали соболезнования, некоторые смотрели на неё с жалостью. Но она не реагировала, лишь стояла, положив ладони на полированную деревянную кромку. На Андрее Ткаченко была его любимая белая рубашка, руки сложены на груди. Он казался бледным, но умиротворённым.
В доме бабушки было полно народу. Кто-то говорил вполголоса, другие плакали, а дети бегали по двору, не до конца понимая происходящего. София же не двигалась. С самого приезда она не притронулась к еде и не садилась. Лишь попросила стул, чтобы быть поближе к отцу. Кто-то решил, что она в шоке, но бабушка велела оставить её в покое — у каждого свой способ прощаться.
Мать, с покрасневшими от слёз глазами, не стала спорить и в конце концов согласилась. Шли часы, и в воздухе повисло напряжение.
Была уже ночь, до выноса гроба оставалось время. Взрослые начали понимать, что дело не в теле, а в девочке. Её странное поведение пугало: она перестала говорить, сидела на стуле, скрестив руки на краю гроба, и пристально смотрела на отца.
Некоторые пытались заговорить с ней, но она не отвечала, не плакала, не делала никаких движений. Казалось, она чего-то ждёт. И хотя вслух этого никто не говорил, многие ощущали необъяснимую тревогу. Спокойствие девочки было слишком уж неестественным, будто должно было случиться что-то неотвратимое. В доме витала странная атмосфера, старые деревянные полы поскрипывали под ногами, а тусклый свет единственной лампы отбрасывал на стены причудливые тени. Свечи вокруг гроба мерцали, то почти гаснули, то вновь разгорались.
Тётя Анна, сестра Андрея, несколько раз подходила к Софии с тарелкой.
— Дитятко, может, съешь хоть немного? — ласково спрашивала она….
