Апелляцию отклонили в декабре. Рустам оставался в колонии еще на четырнадцать лет. Когда выйдет, Мите будет семнадцать. Взрослый, самостоятельный человек. И у него будет семья, которая его защитит.
Новый год встречали вчетвером, если считать того, кто пока был в животе. Митя не дождался полуночи, уснул на диване, обняв нового плюшевого медведя. Сергей Николаевич и Марина сидели у окна, смотрели на фейерверки.
— Загадай желание, — сказала она, когда часы пробили двенадцать.
— Уже.
— Какое?
— Не скажу. А то не сбудется.
Она улыбнулась.
— Я тоже загадала.
— Какое?
— Не скажу.
Они засмеялись, чокнулись бокалами: у нее был сок, у него — шампанское.
— С Новым годом, — сказала Марина.
— С Новым годом. С новой жизнью.
Он кивнул. С новой жизнью. Которая началась два года назад, на заснеженной дороге, когда он услышал плач ребенка и решил не пройти мимо.
Весна пришла рано, дружная. Снег сошел за неделю, зазеленела трава, зацвели первые цветы. Марина ходила уже тяжело, живот был огромный, ноги отекали, спина болела. Но она не жаловалась, только улыбалась: устала.
— Скоро, — говорила она, поглаживая живот. — Скоро уже.
Роды начались ночью, в середине апреля. Сергей Николаевич вызвал скорую, собрал сумку, разбудил соседку Надежду Петровну — пожилую женщину, которая согласилась посидеть с Митей.
— Езжайте, езжайте, — сказала она, махнув рукой. — Я присмотрю. Не впервой.
В роддоме его не пустили — не положено. Он сидел в коридоре, смотрел на часы, считал минуты. Вспоминал, как когда-то так же ждал рождения дочери, Кати. Тогда было проще: он был молод, уверен в себе, впереди была целая жизнь. Сейчас — пятьдесят пять лет, седина в висках, изломанная судьба за плечами. Но волнение — то же самое. Животный страх за женщину, которая рожает твоего ребенка.
Через четыре часа вышла медсестра.
— Вильяминов?
Он вскочил.
— Да.
— Поздравляю. Девочка. Три двести пятьдесят, пятьдесят один сантиметр. Мама в порядке.
Он выдохнул. Ноги подкосились, он сел обратно на скамейку.
— Можно увидеть?
— Через час. Отдохните пока.
Девочка. Дочь. Вторая дочь в его жизни. Он вспомнил Катю — двадцатитрехлетнюю, взрослую, чужую. Которая не приехала ни разу за четыре года. Которая не ответила ни на одно письмо. Которая, наверное, давно забыла, что у нее есть отец. Теперь у него будет еще одна дочь. Маленькая, беспомощная, родная. Он будет рядом с ней с первого дня. Не повторит ошибок. Не потеряет.
Марину перевели в палату, разрешили посещение. Сергей Николаевич вошел с цветами — банальные розы, других не было в ближайшем ларьке. Марина лежала на кровати, бледная, изможденная, но счастливая. Рядом, в прозрачной люльке, спал сверток в розовом одеяльце.
— Привет, — сказала она слабым голосом.
— Привет. — Он сел рядом, взял ее руку. — Как ты?
— Устала. Но хорошо. Посмотри на нее.
Он заглянул в люльку. Крошечное личико, сморщенное, красное. Закрытые глаза, пухлые щеки, маленький носик.
— Красавица, — сказал он.
— Правда?
— Абсолютная.
Марина улыбнулась.
— Как назовем?
Они обсуждали имена много раз, но так и не решили. Сергей Николаевич посмотрел на дочь, потом на жену.
— Дина, — сказал он. — Давай назовем ее Диной.
Марина замерла. Глаза наполнились слезами.
— Ты уверен?
— Да. Пусть живет память. Пусть Митя знает, что его мама рядом. В сестре.
— Дина… — Марина попробовала имя на вкус. — Дина Сергеевна Вильяминова. Красиво. Очень. — Она протянула руку, коснулась его щеки. — Спасибо, — прошептала она.
— За что?
— За все. За то, что ты есть.
Он наклонился, поцеловал ее в лоб.
— Это я должен благодарить. За все.
Первые месяцы с новорожденной были сумасшедшими. Бессонные ночи, бесконечные кормления, стирка, глажка, купания. Сергей Николаевич брал на себя все, что мог: вставал к Диночке по ночам, давал Марине отоспаться, гулял с коляской во дворе. Митя, сначала ревновавший, постепенно привык к сестре, стал ей даже помогать: подавал соску, качал люльку, рассказывал сказки на своем детском языке.
— Динь, не плачь, — говорил он серьезно. — Митя тут. Митя защитит.
Сергей Николаевич смотрел на это и чувствовал, как сердце сжимается от нежности. Его дети. Его семья. То, чего он уже не ждал и на что не надеялся.
Летом он получил письмо. Обычный конверт, без обратного адреса, только штемпель «Киев». Внутри — один лист бумаги, исписанный аккуратным женским почерком.
«Папа. Я знаю, что ты вышел. Знаю, что женился. Знаю про ребенка. Мне рассказала тетя Тома. Я не звонила и не писала, потому что не знала, что сказать. Мне было стыдно. Я предала тебя тогда, поверила маме, поверила всем. А ты был ни в чем не виноват. Прости меня. Если сможешь. Если хочешь, я приеду. Если не хочешь — пойму. Катя».
Сергей Николаевич читал письмо снова и снова. Руки дрожали, буквы расплывались перед глазами.
— Что там? — спросила Марина, заметив его лицо…
