— Халатность, повлекшая смерть пациента. Только я не виноват. Но это уже не важно.
— Важно, — возразила Марина. — Если вы не виноваты, это важно.
Сергей Николаевич пожал плечами.
— Кому?
Она не ответила. Отвернулась к окну, помолчала.
— Вам есть куда идти?
— Найду что-нибудь.
— Оставайтесь здесь. Пока. Пока не найдете.
Он удивленно поднял брови.
— Вы меня не знаете.
— Вы спасли сына моей сестры. Этого достаточно.
— Это неразумно. Я только что из…
— Я знаю, откуда вы. — Она повернулась к нему, и в ее глазах было что-то такое, от чего ему стало не по себе. — Мне все равно. Человек, который останавливается над умирающей женщиной в снегу и выполняет ее последнюю просьбу — такой человек мне не страшен. Комната есть. Диван есть. Оставайтесь.
Сергей Николаевич хотел отказаться. Это было бы правильно — отказаться, уйти, не впутывать эту незнакомую женщину в свою покалеченную жизнь. Но он устал. Четыре года он держался, не жаловался, не просил помощи. И сейчас, когда ему предложили крышу над головой — пусть временную, пусть от незнакомки — он не смог отказаться.
— Спасибо, — сказал он. — Я останусь на несколько дней. Пока не найду работу.
— Хоть на несколько недель. Квартира большая, места хватит.
И он остался.
Первые дни прошли как в тумане. Марина бегала по инстанциям, оформляя документы на ребенка. Сергей Николаевич помогал чем мог: ходил в магазин, готовил еду, убирал квартиру. Он не привык сидеть без дела.
Квартира действительно была большая: три комнаты, высокие потолки, старая добротная мебель. Марина работала бухгалтером в небольшой фирме, жила одна. Родители умерли несколько лет назад: отец от инфаркта, мать не пережила его надолго. Дина была единственной близкой родственницей.
— А муж? — спросил как-то Сергей Николаевич. — Или… друг?
Марина усмехнулась.
— Был. Давно. Не сложилось. После истории с Динкой я вообще мужикам не доверяю. Извините.
— Ничего. Понимаю.
На четвертый день Марина привезла Митю домой. Маленький сверток с серыми глазами, который смотрел на мир с любопытством и пока еще не знал, что его мама никогда больше не прижмет его к груди.
— Опека дала добро, — сказала Марина, укладывая племянника в кроватку, которую купила накануне. — Пока временное опекунство, потом оформлю постоянное. Главное, Рустам не должен знать. Если он узнает, где мальчик, заберет. У него права отца, формально.
— А как он может узнать?
— Он может все. Я же говорю, у него связи.
Сергей Николаевич смотрел, как она хлопочет над кроваткой, подтыкает одеяльца, поправляет мобиль с разноцветными рыбками.
— Нужна няня, — сказал он. — Вы работаете. Одной не справиться.
— Знаю. Ищу.
— А пока я могу помочь.
Она обернулась, удивленно вскинула брови.
— Вы? С младенцем?
— У меня дочь. Была. То есть есть, просто… — Он запнулся. — Я умею обращаться с детьми.
— Была?
— Двадцать два года сейчас. Не общаемся. С тех пор как меня… — Он не закончил.
Марина кивнула, не требуя объяснений.
— Хорошо. Пока я на работе, вы присматриваете. А я поищу няню.
Так началась его новая жизнь. Странная, нелепая, не похожая ни на что из того, что было раньше. Он, бывший главврач, бывший заключенный, нянчился с трехмесячным младенцем в квартире женщины, которую знал меньше недели. И, странное дело, ему это нравилось.
Митя оказался спокойным ребенком. Почти не плакал, много спал, с удовольствием ел. Когда просыпался, смотрел вокруг серыми глазами матери и будто пытался понять, куда он попал. Сергей Николаевич разговаривал с ним, пока кормил, менял подгузники, укачивал. Рассказывал всякую ерунду: про погоду за окном, про ворон на крыше, про сломанную ступеньку в подъезде. Митя слушал, шевелил ручками и иногда, все чаще, улыбался беззубым ртом.
Марина приходила с работы усталая, но при виде племянника оживала. Брала его на руки, прижимала к себе, шептала что-то на ухо. Сергей Николаевич деликатно уходил на кухню готовить ужин. Они мало разговаривали — не о чем было. Или было о чем, но оба избегали серьезных тем. Он не спрашивал про Рустама, она не спрашивала про тюрьму. Жили рядом, как соседи по коммуналке: вежливо, аккуратно, не пересекаясь.
Но однажды вечером, когда Митя уже спал, а они сидели на кухне за чаем, Марина вдруг сказала:
— Расскажите мне. Про тюрьму.
— Зачем?
— Хочу знать, с кем живу.
Он помолчал, помешивая сахар в чашке.
— Там нечего рассказывать. Четыре года. Работа в медчасти. Никакой романтики.
— А за что вас? Правда за халатность?
Сергей Николаевич поставил чашку на стол. Посмотрел на Марину — она сидела напротив, подперев щеку рукой, и смотрела выжидающе. Без осуждения. Просто хотела знать.
И он рассказал. Про девочку с перитонитом. Про операцию, которая длилась четыре часа. Про лицо отца, когда он вышел сообщить, что она умерла. Про то, как потом все закрутилось: экспертиза, показания, суд. Про адвоката, который делал все, что мог, но этого было мало. Про приговор — семь лет. Про колонию, где он лечил простуды и зашивал раны после драк. Про УДО, которое получил за примерное поведение.
Марина слушала не перебивая. Когда он закончил, она долго молчала.
— Я вам верю, — сказала она наконец. — Не знаю почему. Просто верю.
— Спасибо.
— Нет. — Она покачала головой. — Это я вам спасибо. За Митю. И за честность.
В ту ночь Сергей Николаевич долго не мог заснуть. Лежал на диване в темной комнате и думал о том, как странно иногда поворачивается жизнь. Еще неделю назад он вышел из ворот колонии с мешком за плечами и тремя тысячами в кармане. А сейчас живет в теплой квартире, нянчится с чужим ребенком и пьет чай с женщиной, которая почему-то ему доверяет. Может, жизнь не так уж плоха.
Утром он решил заняться поисками работы. В интернете (Марина дала пользоваться старым ноутбуком) он нашел несколько вакансий для медиков. Все требовали действующий сертификат, которого у него не было. Судимость аннулировала все его регалии: диплом, кандидатскую степень, сертификаты. Чтобы вернуться в профессию, нужно было пройти переаттестацию. А для этого нужны деньги и время. Денег не было. Времени тоже.
Он пролистал объявления: курьер, грузчик, охранник, разнорабочий. С его биографией — только такие варианты. Что же, ничего зазорного. Главное — начать. Он позвонил по нескольким номерам, договорился о собеседованиях.
Марина, узнав, что он ищет работу, предложила:
— Могу спросить у нашего директора. Ему водитель нужен. Вы водите?
— Вожу. Но без прав.
— Что значит — без?
— Отобрали по суду. Нужно заново сдавать экзамены.
— А-а-а… — Марина вздохнула. — Понятно. Ничего. Найду что-нибудь.
На следующий день он устроился грузчиком на продуктовый склад. Работа была тяжелая — таскать ящики с овощами и фруктами с шести утра до двух дня, но платили неплохо — пятьдесят тысяч в месяц наличными. И главное — никто не задавал лишних вопросов. Документы посмотрели, справку об освобождении приняли без комментариев. Таких, как он, на складе работало человек пять — бывших. Никто не обсуждал прошлое, все просто работали.
Жизнь приобрела ритм. Утром — склад. Днем — домой, помочь с Митей. Вечером — книги, телевизор, иногда разговоры с Мариной на кухне. Он откладывал деньги на съем жилья, но не торопился, понимал, что Марине тяжело одной с ребенком.
Прошел месяц. Потом еще один. Наступила весна — мартовская, серая, с грязным снегом и холодными ветрами. Митя подрос, начал держать головку, улыбался все чаще. Марина расцветала рядом с ним, заботы о племяннике будто вернули ей смысл жизни. Она стала меньше работать, взяла часть задач на удаленку. Увольняться не стала — деньги были нужны, но научилась совмещать.
— Няню не нашла, — сказала она как-то Сергею Николаевичу. — И не буду искать. Мне… мне нравится, как есть.
— Как есть?
— Ну… мы втроем. Справляемся.
Он промолчал, не зная, что ответить.
— Вы же не думаете, что я вас выгоню? — добавила она. — Можете оставаться сколько хотите.
— Вечно жить у вас не могу.
— Почему?
— Неправильно.
— Что неправильно?
— Чужой мужчина в доме. Сплетни, разговоры.
Марина фыркнула.
— Мне тридцать три года. Я не девочка. И плевать я хотела на сплетни.
— И все-таки.
— Сергей Николаевич. — Она впервые назвала его по имени-отчеству, хотя раньше обходилась безличным «вы». — Мне хорошо с вами. Митьке хорошо. Мне спокойно, когда вы рядом. Это важнее любых сплетен. Понимаете?..
