Это случилось, когда я в панике бросилась в операционную, услышав, что мой муж в критическом состоянии. Вдруг меня схватила медсестра, ее глаза лихорадочно блестели под медицинской маской, а пальцы больно впились в мое плечо. «Спрячься и доверься мне», – прошептала она едва слышно, оглядываясь по сторонам, словно боясь, что нас могут заметить. Я послушалась, ведомая инстинктивным страхом, и спряталась в соседней темной комнате, затаив дыхание. Через десять минут дверь открылась, и то, что я увидела в щелку, заставило меня застыть от ужаса, парализовав волю.
Полночь уже давно миновала, когда за окном разбушевался октябрьский ливень, обычный для осеннего Киева, где небо проваливается и льет, не переставая, по трое суток кряду. Я металась по гостиной нашей просторной квартиры в новостройке на Днепровской набережной, то хватая молчащий телефон, то бросая его обратно на стеклянный журнальный столик.
Шелковый халат противно лип к телу от холодного нервного пота, а в голове крутились самые страшные сценарии. Антон, мой муж и директор строительной компании «КиевБудИнвест», до сих пор не вернулся с работы, хотя обычно всегда предупреждал о задержках. Я набирала его номер трижды подряд, и с каждым разом ледяная тревога сжимала горло все туже и туже.
Первая попытка оказалась безуспешной — длинные гудки растворились в никуда, оставляя меня в гнетущей тишине пустой квартиры. Вторая и третья попытки закончились тем, что механический голос автоответчика подхватывал звонок сразу после первого сигнала. Конечно, я давно привыкла к его поздним возвращениям, ведь компания достраивала элитный жилой комплекс на Печерске, и сдача объекта к концу года висела над ним дамокловым мечом.
Но Антон всегда отписывался в мессенджере, пусть даже парой слов вроде «задерживаюсь, не жди», а сегодня — глухое, необъяснимое и пугающее молчание. В груди разрасталось холодное, вязкое предчувствие беды, которое я безуспешно пыталась заглушить разумными доводами: возможно, у него просто сел телефон или началось внезапное совещание с инвесторами.
Днем мы крупно поругались из-за семейного бюджета: я всего лишь жаловалась на ежемесячные страховые взносы в сорок тысяч гривен и просила притормозить с тратами на новый внедорожник, который он хотел взять в кредит. Антон взорвался с такой яростью, что я даже отшатнулась, когда он заорал про то, что я ничего не смыслю в бизнесе и не понимаю давления, которое оказывают на него партнеры.
Теперь воспоминание о ссоре грызло изнутри острыми зубами вины, и я не могла отделаться от навязчивой мысли, что наш утренний скандал мог стать последним разговором в нашей жизни. В половине первого ночи тишину квартиры разорвал резкий звонок городского телефона — того самого старого аппарата, который мы держали только потому, что свекровь из Львова упорно звонила исключительно на него.
Монотонный женский голос в трубке сообщил, что Антон Игоревич Шелест поступил в Киевскую областную клиническую больницу после серьезного ДТП на Бориспольской трассе. Его состояние оценивалось как критическое, и сейчас его готовили к экстренной операции под руководством Виталия Аркадьевича Горленко, заведующего хирургическим отделением. Горленко был нашим семейным доктором, которому Антон доверял безоговорочно все пять лет нашего знакомства, называя его врачом от Бога и настоящим профессионалом.
Трубка выскользнула из онемевших пальцев и глухо стукнулась о паркет, а страшные слова «критическое состояние» и «экстренная операция» били в виски тяжелым молотом, заглушая все остальные звуки. Мой Антон, бывший спортсмен, здоровяк под метр девяносто, который мог голыми руками согнуть арматуру, теперь лежал беспомощный на операционном столе, балансирующий между жизнью и смертью…
