Ничего. Пустота.
Он толкнул калитку и вошел во двор. На крыльце сидел Николай. Он не был удивлен, казалось, он ждал его.
Он был одет в простую рабочую одежду, но держался с таким достоинством, словно был хозяином не этой развалюхи, а целого поместья. «Здравствуй, Дмитрий», — сказал он спокойно. «Где бумаги?» — без предисловий спросил Дмитрий.
«Сначала скажи, как она?» — кивнул Николай в сторону города. «Стабильно. Врачи говорят, выкарабкается. Бумаги!».
Николай медленно поднялся. «Зачем ты это сделал, Дмитрий?» — спросил он, и в его голосе не было ненависти, только усталая, горькая печаль. — «Зачем бросил её здесь?».
«Это не твое дело», — отрезал Дмитрий. — «Она сама не захотела уезжать. Уперлась как…». «Ты лжешь», — перебил его Николай. — «Ты просто вычеркнул её из жизни, как ненужную вещь. Точно так же, как вычеркнул меня».
Они стояли друг напротив друга. Два бывших друга, два врага. «Я приехал за документами», — повторил Дмитрий, чувствуя, как внутри закипает ярость. — «Отдай их по-хорошему».
«Зачем?» — усмехнулся Николай. — «Чтобы ты и дальше мог строить свою империю на костях других людей? Чтобы никто не узнал, что король-то голый?». «Я заплачу», — процедил Дмитрий. — «Назови любую сумму».
«Моя свобода, которую ты отнял, не имеет цены». «Жизнь твоей матери, которую ты чуть не отнял, тоже…». В этот момент из-за дома вышла Ольга Сергеевна. В руках у неё было старое охотничье ружье.
Она молча встала рядом с Николаем. «А это еще что за цирк?» — взвился Дмитрий. «Это, Дмитрий Игоревич, местный комитет по встрече дорогих гостей», — спокойно ответила Ольга. — «Мы не хотим неприятностей. Мы просто хотим, чтобы вы уехали. И больше здесь не появлялись».
Из соседнего двора вышел Семеныч, а за ним еще пара крепких мужиков с вилами и топорами. Они окружили Дмитрия полукольцом. «Вы что, с ума сошли?» — закричал он, отступая к калитке. — «Это самоуправство! Я вызову полицию!».
«Вызывай», — пожал плечами Николай. — «Им будет очень интересно посмотреть на некоторые документы, которые у меня хранятся. И послушать показания свидетелей».
Он сделал шаг вперед. «У тебя был выбор, Дмитрий. Ты мог приехать сюда как сын, чтобы спасти мать. Но ты приехал как вор, чтобы украсть улики. Ты свой выбор сделал. А теперь убирайся».
Дмитрий смотрел на окруживших его людей, на их суровые, недобрые лица. Он понял, что проиграл. Силы были не на его стороне.
Он бросил на Николая взгляд, полный ненависти, развернулся и быстро пошел к машине. «Это еще не конец, Бондарь!» — крикнул он, уже отъезжая. — «Ты пожалеешь об этом!».
Николай смотрел вслед удаляющейся машине. Он не чувствовал ни радости победы, ни удовлетворения от мести, только горечь. Горечь от того, во что превратился его лучший друг.
«Думаешь, он вернется?» — спросила Ольга, опуская ружье. «Нет», — покачал головой Николай. — «Не он. Теперь приедут другие. Люди в форме».
Он повернулся к ней и к стоявшим рядом мужикам. «Спасибо вам», — просто сказал он. «Да ладно», — отмахнулся Семеныч. — «Мы своих не бросаем. Хоть и пришлый, а свой. За мать вон как стоишь. Хоть и за чужую».
Николай вошел в дом. В пустой тихой комнате он достал папку с документами. Он знал, что следующий шаг будет самым трудным.
Ему предстояло вернуться в город. Не как бездомному бродяге, а как человеку, который пришел требовать справедливости. Он стоял на пороге новой битвы. И на этот раз он был не один. За его спиной была эта маленькая, почти вымершая деревня, которая неожиданно стала для него домом.
В просторном кабинете следователя пахло казенщиной и дешевым кофе. Молодой лейтенант, двоюродный брат Ольги, которого звали Егор, с неподдельным интересом изучал принесенные Николаем документы. Рядом сидела сама Ольга Сергеевна, приехавшая в город в качестве моральной поддержки и главного свидетеля.
«Да, дела…» — протянул Егор, откладывая бумаги. — «Тут не просто мошенничество. Тут целый букет. Если всё подтвердится, вашему Орлову светит от десяти до пятнадцати».
Он посмотрел на Николая. «Вы готовы написать официальное заявление? Понимаете, что это затянется надолго? Суды, допросы, очные ставки… Орлов будет отбиваться. У него лучшие адвокаты…».
«Я готов», — твердо сказал Николай. Процесс пошел. Заявление было написано, документы приобщены к делу.
Начались первые допросы. Николай подробно, день за днем, восстанавливал события двухлетней давности. Ольга давала показания о состоянии Анны Петровны, о письмах, которые она писала от имени Дмитрия, чтобы поддержать старуху.
История получалась настолько дикой, что следователи сначала не верили, переспрашивали, уточняли детали. Но документы, которые предоставил Николай, говорили сами за себя. Дмитрий, как и ожидалось, нанял лучших адвокатов.
Его позиция была проста: Бондарь — мстительный неудачник, который сфабриковал документы, чтобы опорочить его честное имя. А мать… мать он считал умершей. Это трагическое недоразумение.
Он даже предоставил справку из деревенского морга пятилетней давности о смерти неопознанной женщины, похожей по приметам на Анну Петровну. «Он пытается выставить вас сумасшедшим», — говорил Егор на одной из встреч. — «А себя — жертвой. Нам нужен главный козырь — показания его матери».
Но это было невозможно. Анна Петровна находилась в клинике, её состояние улучшилось, пневмонию вылечили, но рассудок к ней так и не вернулся. Она по-прежнему жила в своем вымышленном мире, где её сын Митенька был рядом.
Врачи категорически запрещали любые допросы. Дело заходило в тупик. Адвокаты Дмитрия заваливали следствие ходатайствами, требовали экспертизы подлинности документов, находили каких-то лжесвидетелей.
Николай чувствовал, как его снова затягивает в болото лжи и несправедливости. Однажды вечером, когда он сидел в маленькой съемной квартире, которую помогла найти Ольга, раздался звонок. «Николай Павлович?»
