Он просто смотрел на неё, и в его душе боролись шок, недоумение и странное, непрошеное сочувствие. Старуха шагнула к нему, её высохшие, похожие на птичьи лапки руки коснулись его щеки. Прикосновение было легким, почти невесомым, но Николай вздрогнул, словно от удара током.
Он отступил на шаг, инстинктивно уходя от этого касания, от этой чудовищной ошибки. «Вы обознались», — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал мягко, но твердо. — «Я не ваш сын».
«Как же не мой?» — её глаза, подернутые старческой пленкой, наполнились обидой. — «Я ли тебя не узнаю? Голосок только погрубел. Да возмужал ты, сыночек».
«А глаза-то? Глаза-то отцовы, темные, серьезные», — она говорила с ним так, будто не было этих лет разлуки, будто он просто вышел на час и вот вернулся. Николай понял, что спорить бесполезно.
Старуха была не в себе. Её разум блуждал где-то в лабиринтах прошлого, выхватывая знакомые образы и накладывая их на суровую реальность. Он вспомнил слова Дмитрия: «Мать моя там жила, пока не… померла».
Значит, Дмитрий был уверен, что она умерла. Или просто бросил её здесь, одну, в разваливающемся доме, надеясь, что она умрет. От этой мысли к горлу подкатил ком тошноты, даже для Дмитрия это было слишком жестоко.
«Похудел-то как?» — сокрушалась она, обходя его и разглядывая со всех сторон. — «Не кормят тебя там, что ли, в городе твоем? Ничего, сейчас я печку растоплю и наварю. У меня и картошечка припасена, и капуста квашеная».
Она засуетилась, направившись к печи. Её движения были медленными, неуверенными, но в них чувствовалась привычка, въевшаяся за долгие годы одинокой жизни. Николай смотрел на неё, не зная, как поступить.
Уйти? Оставить её одну в этом холодном доме? Куда ему было идти? Назад в город, к ледяным ступеням и брезгливым взглядам?
Остаться? Но как? Играть роль сына человека, которого он ненавидел всеми фибрами души? В этот момент дверь снова скрипнула, и в комнату, не постучав, вошла женщина лет пятидесяти, крепко сбитая, с обветренным лицом и строгим взглядом.
На ней был накинут тулуп, а в руке она держала плетеную корзину. «Анна Петровна, я вам хлеба принесла и молока», — начала она, но осеклась, увидев Николая. «А это кто еще такой?» — её взгляд, острый и оценивающий, прошелся по нему, не суля ничего хорошего.
«Оленька, здравствуй!» — обрадовалась старуха. — «А у меня, гляди-ка, радость какая! Сын вернулся! Дима мой приехал!». Женщина, которую назвали Ольгой, перевела взгляд с Николая на Анну Петровну, и её лицо смягчилось.
«Опять вы за своё, Анна Петровна!» — вздохнула она. — «Нет здесь никакого Димы! Вам показалось». «Как это показалось?» — возмутилась старуха. — «Вот же он стоит! Ты что, ослепла, Ольга?».
Ольга снова посмотрела на Николая, на этот раз с откровенным подозрением. «Мужчина, вы кто?» — спросила она властным тоном, в котором слышалась привычка командовать. — «Что вам здесь нужно?».
«Я…» — Николай снова запнулся. Сказать правду? Что сын этой женщины, его бывший друг, отправил его сюда на верную смерть, подарив ему этот дом?
Что он бездомный, которому некуда идти? Это прозвучало бы как бред сумасшедшего. «Я дальний родственник», — нашел он наконец. — «Приехал проведать… тетю…».
Ольга хмыкнула, явно не поверив ни единому слову. «Родственник? Что же вы, родственничек, раньше-то не приезжали? Анна Петровна тут пятый год одна кукует, с тех пор как сынок её в город умотал и забыл про неё».
«Я одна к ней и хожу. Я фельдшер местный, Ольга Сергеевна. А вас что-то не припомню».
«Я не знал, что она здесь одна», — тихо сказал Николай. «Не знал он», — передразнила Ольга. — «А сейчас вдруг узнал. Что, наследство делить приехал? Так делить-то нечего. Одна развалюха осталась…».
Её слова были грубыми, но в них не было злости, скорее усталость и защитная реакция человека, который привык рассчитывать только на себя и не доверять чужакам. «Я не за наследством», — твердо ответил Николай. «А зачем тогда?» — не унималась она.
В этот момент Анна Петровна, которая с тревогой наблюдала за их разговором, снова подошла к Николаю и взяла его за руку. «Не обижай его, Оленька», — попросила она. — «Он с дороги, устал, замерз. Видишь, какой бледный. Ты лучше помоги мне печь растопить, а то дымит, проклятая».
Ольга Сергеевна вздохнула, но спорить не стала. Она подошла к печи, умело переложила дрова, что-то подправила в дымоходе, и вскоре в очаге весело загудело пламя. В комнате сразу стало теплее и уютнее.
«Так-то лучше», — проворчала она, вытирая руки о передник. — «Ладно, родственничек, раз уж приехал, оставайся. Только гляди у меня. Если Анну Петровну обидишь, пеняй на себя. Деревня у нас хоть и маленькая, а чужаков обижать своих не позволим».
Она достала из корзины буханку хлеба, бутылку молока и кусок сала, положила на стол. «Вот, подкрепитесь. А я завтра зайду, проверю, как вы тут». С этими словами она вышла, оставив Николая в еще большем смятении.
Он оказался в ловушке. С одной стороны — безумная старуха, принимающая его за сына. С другой — суровая фельдшерица, готовая разорвать его на части при малейшем неверном шаге.
И над всем этим — тень Дмитрия, который, наверное, сейчас сидит в своем теплом кабинете и смеется, представляя, в какую ситуацию попал его бывший друг. Анна Петровна уже хлопотала у стола, нарезая хлеб и сало. «Садись, сынок, садись, поешь», — приговаривала она.
«Исхудал-то как. Ничего, я тебя откормлю». Николай сел за стол. Он был голоден как волк, и запах свежего хлеба кружил голову.
Он взял кусок, поднес ко рту. Анна Петровна смотрела на него с такой безграничной любовью, с такой нежностью, какой он не видел с тех пор, как умерла его собственная мать. И что-то внутри него дрогнуло.
Он не мог обманывать эту женщину, не мог пользоваться её болезнью. «Анна Петровна…» — начал он, решив сказать правду, чего бы это ни стоило. — «Послушайте, я…».
Но она перебила его, положив свою морщинистую руку поверх его ладони. «Я все знаю, сынок», — сказала она тихо, и в её выцветших глазах на мгновение блеснул огонек разума. — «Знаю, что не писал, не звонил. Дела, заботы. Большой город, он засасывает. Но главное, ты вернулся. Главное, ты здесь».
Она снова погрузилась в свой мир, где он был её Митенькой, вернувшимся домой. А Николай понял, что правда сейчас была бы еще большей жестокостью, чем обман. Он не мог отнять у неё эту последнюю радость, эту иллюзию, которая, возможно, одна и поддерживала в ней жизнь….
