Он молча кивнул и откусил кусок хлеба. Это был самый вкусный хлеб в его жизни. Хлеб, который означал не просто утоление голода, а принятие новой, странной, пугающей, но, возможно, единственной правильной роли в этом театре абсурда, устроенном его бывшим другом.
Утро встретило Николая запахом дыма и свежеиспеченных блинов. Анна Петровна, несмотря на свой возраст и очевидную слабость, проснулась на рассвете и уже хлопотала у печи. Она двигалась по маленькой кухне как по давно заученному маршруту: её руки сами находили нужную посуду, муку, соль.
На Николая, спавшего на лавке, укрывшись старым тулупом, она набросила еще одно одеяло, заботливо подоткнув края. «Вставай, соня», — ласково сказала она, когда он открыл глаза. — «Завтрак готов».
Николай сел, потирая замерзшие руки. Ночью было холодно, но забота этой чужой, но такой родной в своем безумии женщины согревала лучше любого огня. Он смотрел, как она ставит на стол тарелку с горкой золотистых блинов, крынку с молоком, баночку с медом, и чувствовал, как к горлу подкатывает ком.
Когда в последний раз кто-то так заботился о нем? Он не помнил. «Ешь, сынок, ешь», — приговаривала она, садясь напротив. — «Тебе силы нужны».
Они ели в тишине. Николай с жадностью поглощал блины, которые таяли во рту. Анна Петровна почти не ела, только смотрела на него, и в её взгляде было столько счастья, что ему становилось не по себе.
Он был самозванцем, вором, укравшим её последнюю радость. Но что он мог сделать? Сказать ей правду значило бы убить её.
После завтрака он вышел во двор. Ночной заморозок покрыл инеем сухую траву и почерневшие ветки яблонь. Воздух был чистым, прозрачным и холодным.
Николай глубоко вдохнул, приводя в порядок мысли. Нужно было что-то делать. Жить в этой развалюхе было невозможно: крыша текла, окна едва держались в рамах, а в стенах зияли щели, в которые задувал ветер.
Он обошел дом, оценивая масштабы разрушений. Работы было непочатый край. Нужны были инструменты, материалы, деньги. Ничего из этого у него не было.
В этот момент скрипнула калитка, и во двор вошла Ольга Сергеевна. Она несла в руках большой узел. «Вот», — протянула она ему. — «Тут кое-какая одежка мужа моего покойного. Ему уже без надобности, а тебе, гляжу, пригодится».
Николай смущенно принял узел. «Спасибо. Не стоило». «Стоило», — отрезала фельдшер. — «Не в городском же пиджаке тебе тут щеголять. А я к Анне Петровне, уколы ей сделать надо, давление померить».
Она прошла в дом, оставив его одного. Николай развернул узел: внутри лежали теплый свитер, ватные штаны и старая, но крепкая телогрейка. Простая рабочая одежда, которая здесь была ценнее любого костюма от Армани.
Он переоделся. Одежда была немного велика, но в ней было тепло и удобно. Он впервые за долгое время почувствовал себя на своем месте.
Когда Ольга Сергеевна вышла из дома, её лицо было хмурым. «Плохи её дела», — сказала она, присаживаясь на завалинку. — «Память совсем ни к черту. Сегодня она тебя сыном считает, завтра может за разбойника принять. А сердце шалит. Ей уход нужен постоянный, хороший. И лекарства».
Она достала из кармана пачку сигарет, закурила. «Ты вот что, родственничек», — сказала она, выпуская струю дыма. — «Я не знаю, кто ты и зачем сюда приехал. Но если ты и правда решил тут остаться и за ней присмотреть, я помогу чем смогу. А если поиграться приехал, уезжай прямо сейчас. Ей лишние потрясения ни к чему».
Николай сел рядом. Он чувствовал, что этой женщине можно доверять. «Меня зовут Николай Бондарь», — сказал он. — «Я не родственник. Я…» — он запнулся, ища правильные слова. — «Я тот, кого её сын лишил всего. Он отправил меня сюда, в этот дом. Чтобы я сгинул. Он думал, что дом пустой, что его мать умерла».
Ольга Сергеевна долго молчала, глядя на него своими проницательными глазами. «Значит, Митька…» — она покачала головой. — «А я-то думала, он просто занят, просто забыл. А он, значит, похоронил её заживо. Вот же гаденыш».
Она затушила сигарету. «А ты?» — спросила она. — «Что ты будешь делать?». «Я не знаю», — честно ответил Николай. — «Я не могу её бросить, но и оставаться здесь, обманывая её…».
«А ты не обманывай», — перебила она. — «Ты просто будь. Для неё ты сейчас… Дмитрий. Так пусть так и будет. Может, этот обман — единственное, что держит её на этом свете. А с остальным разберемся».
Эта простая, грубоватая логика деревенского фельдшера показалась Николаю единственно верной. Не нужно было строить сложных планов, не нужно было мучиться угрызениями совести. Нужно было просто жить. День за днем. И заботиться об этой старой больной женщине.
«Мне нужно привести дом в порядок», — сказал он, словно принимая окончательное решение. — «Нужны инструменты». «Инструменты — это к Семенычу», — кивнула Ольга. — «Он у нас на все руки мастер. Был когда-то. Сейчас больше по стакану мастер. Но инструмент у него хороший. Пойдем, познакомлю».
Они пошли по деревне. Ольга Сергеевна шла впереди, уверенно шлепая по грязи резиновыми сапогами, а Николай следовал за ней. Деревня при свете дня выглядела еще более унылой, но люди, встречавшиеся им по пути, здоровались с Ольгой, с любопытством поглядывая на Николая.
Дом Семеныча, такой же старый, как и дом Анны Петровны, встретил их запахом перегара и кислой капусты. Сам хозяин, маленький сморщенный старичок с хитрыми глазенками, сидел за столом перед бутылкой самогона. «Семеныч, дело есть», — без предисловий начала Ольга.
«Вот, познакомься, Николай. Племянник Анны Петровны, приехал за ней ухаживать. Ему дом подлатать надо, инструмент нужен». «Племянник?» — Семеныч недоверчиво прищурился. — «Не слыхал я про племянника. Слыхал, сын у неё, ирод, в городе живет. Мать родную забыл».
«Этот хороший», — отрезала Ольга. — «Помогать будет. Так что, дашь инструмент?». «Не за бесплатно, конечно», — Николай понял намек.
Он достал из кармана последние мятые купюры гривен, которые у него оставались. Семеныч оживился. «Ну, раз с уважением», — пробормотал он, забирая деньги. — «Инструмент у меня знатный. Дедовский еще. Пила, топор, рубанок. Всё отдам. Только ты, милок, и мне помоги. Крыльцо совсем прогнило. Починишь?».
«Починю», — кивнул Николай. Так начался его новый день. Не день выживания, а день работы.
Он вернулся в дом Анны Петровны с охапкой инструментов. Ощущая их знакомую тяжесть в руках, он чувствовал, как в него возвращается жизнь. Он был инженером, он умел строить.
И пусть ему предстояло не возводить небоскребы, а латать старую крышу, это было дело. Настоящее, понятное дело. Анна Петровна сидела у окна и вязала.
Спицы мелькали в её руках, создавая какой-то кривой, несуразный узор, но она была полностью поглощена этим занятием. «Ты где был, сынок?» — спросила она, не поднимая головы. «По делам ходил, мама», — ответил он.
И слово «мама» сорвалось с его губ так легко и естественно, что он сам удивился. Он сложил инструменты у печи, взял топор и вышел во двор. Нужно было наколоть дров.
Работа согревала, прогоняла дурные мысли. С каждым ударом топора он чувствовал, как уходит злость на Дмитрия, уходит отчаяние, уходит жалость к себе. Оставалась только простая, ясная цель — сделать этот дом теплым и безопасным. Для себя и для женщины, которая назвала его сыном.
Дни потекли медленно, размеренно, подчиняясь древнему ритму деревенской жизни. Подъем с первыми петухами, растопка печи, нехитрый завтрак, а потом работа. Николай с головой ушел в ремонт дома.
Он перекрыл крышу, используя старый шифер, который нашел за сараем, вставил новые стекла в окна, законопатил щели в стенах мхом. Руки, отвыкшие от физического труда, сначала болели и покрывались мозолями, но постепенно привыкли. Он чувствовал здоровую усталость в конце дня, и это было приятное чувство, давно забытое за годы сидения в офисном кресле….
