Анна Петровна наблюдала за его работой с тихой радостью. Она сидела на лавочке у дома, закутавшись в теплую шаль, и давала советы. «Тут, сынок, паклю получше забей. Отсюда зимой всегда надувало. А крыльцо-то, крыльцо-то как хорошо сделал. Крепкое, надежное. Батюшка твой тоже на все руки мастер был. Всё сам в доме делал».
Её память была как лоскутное одеяло: яркие, четкие воспоминания о прошлом перемежались с провалами и путаницей в настоящем. Она могла подробно рассказать о том, как они с мужем строили этот дом, но забывала, что ела на завтрак. Чаще всего её рассказы возвращались к детству Дмитрия.
«А помнишь, как вы с Колей плот строили?» — спросила она однажды вечером, когда они сидели у теплой печи. — «Нашли старые доски, веревками их связали, хотели по реке до самого города доплыть. А плот-то ваш на первом же перекате и развалился. Вылезли вы из воды, мокрые, грязные, как два чертенка. Я вас тогда крапивой отходила, чтоб не лазили куда не следует. А потом пирогами кормила».
Николай слушал, и сердце его сжималось. Он помнил этот день. Ему было десять, они с Дмитрием были неразлучны.
Дмитрий — заводила, генератор идей. Николай — исполнитель, более спокойный и рассудительный. Они были как два полюса одного магнита, дополняя друг друга.
И тетя Аня, мама Дмитрия, всегда была к нему добра, любила его как родного. Как же так получилось, что эта светлая дружба превратилась в пепел предательства? «Коля-то твой хороший был мальчик», — продолжала Анна Петровна, словно читая его мысли.
«Умненький, серьезный. Всё книжки читал. Ты, Митенька, его береги. Дружба — она дороже денег. Отец твой всегда так говорил».
Иногда к ней возвращалась ясность. В такие моменты она смотрела на Николая долгим, изучающим взглядом, и в её глазах появлялось сомнение. «Ты какой-то другой стал», — говорила она.
«Не такой, как в письмах». «Каких письмах?» — настораживался Николай. «Ну как же», — удивлялась она. — «Ты же пишешь мне каждую неделю. Рассказываешь, как у тебя дела, как работа. Вот, вчера только почтальон принес».
Она доставала из комода пожелтевший конверт и протягивала ему. Николай брал письмо, делал вид, что читает. Письма были написаны одним и тем же почерком, крупным, с детскими завитками. В них простыми словами рассказывалось о вымышленных успехах Дмитрия в городе.
Кто писал эти письма? Ольга Сергеевна, чтобы поддержать старуху? Или кто-то другой? Эта тайна добавляла еще один штрих к абсурдности его положения.
Он читал вслух фальшивые письма от настоящего сына своей фальшивой матери. И она слушала, счастливо улыбаясь.
Однажды, разбирая хлам на чердаке, Николай наткнулся на старый деревянный сундук. Он был не заперт. Внутри, переложенные нафталином, лежали детские вещи — крошечные распашонки, пинетки, выцветший чепчик.
А на самом дне — фотоальбом в бархатном переплете. Николай спустился с ним в комнату. «Ой, нашел!» — обрадовалась Анна Петровна, увидев альбом.
«Я уж и забыла, куда его спрятала. Давай посмотрим». Они сели рядом, и она начала перелистывать плотные картонные страницы.
Вот она, молодая, красивая, с мужем, крепким мужчиной с усами. Вот маленький Дмитрий на руках у отца. А вот… вот фотография, от которой у Николая перехватило дыхание.
Два мальчика, лет семи, сидят в обнимку на берегу реки. Один — темноволосый, улыбающийся во весь рот. Другой — светловолосый, серьезный. Дмитрий и он, Николай.
Он совсем забыл про этот снимок. «Не разлей вода были!» — вздохнула Анна Петровна, проводя пальцем по фотографии. — «Всё вместе: в школу, из школы, на речку, в лес. Я уж думала, породнитесь, когда вырастите. Бизнес вот общий затеяли. Молодец ты, Митенька, что не бросил друга. Помогаешь ему, поди?».
Николай молчал. Что он мог сказать? Что этот улыбающийся мальчик, его лучший друг, вырос и хладнокровно вонзил ему нож в спину?
Он быстро перелистнул страницу. Но образ двух мальчишек, двух братьев по духу, еще долго стоял у него перед глазами. Как? В какой момент всё пошло не так?
Когда в их дружбу проникла эта червоточина зависти, жадности, которая в итоге съела всё? Он начал вспоминать. Первые звоночки.
Когда они открыли фирму, Дмитрий настоял, чтобы все финансовые потоки были под его контролем. «Ты гений, ты придумывай, а я практик, я буду считать деньги», — говорил он. И Николай соглашался.
Ему была неинтересна бухгалтерия, его увлекали чертежи, расчеты, создание чего-то нового. Потом были странные сделки, которые Дмитрий проворачивал втайне от него. Когда Николай спрашивал, тот отшучивался: «Коммерческая тайна, дружище. Меньше знаешь — крепче спишь».
И он снова верил. Слепо, глупо, как может верить только человек, для которого дружба — не пустое слово. Развязка была быстрой и жестокой: аудиторская проверка, недостача огромной суммы, документы с поддельной подписью Николая, и Дмитрий, разводящий руками.
«Прости, друг, я пытался тебя прикрыть, но против фактов не попрешь». Суд был формальностью. «Ты злишься на него, да?» — тихий голос Анны Петровны вырвал его из воспоминаний.
Она смотрела на него с неожиданным пониманием. «На Колю. За то, что он «не такой успешный, как ты»». «Что?» — не понял Николай.
«Ты не думай, я хоть и старая, а кое-что соображаю. В письмах-то твоих всё про себя пишешь, про свои дела. А про Колю — ни слова. Будто и нет его. Нехорошо это, Митенька. Нельзя друзей забывать, когда на вершину заберешься».
Николай замер. Она в своем спутанном сознании разыгрывала какой-то свой сценарий, где он, Дмитрий, был успешным, а он, Николай — неудачником, которого нужно пожалеть. Ирония судьбы была настолько злой, что ему захотелось рассмеяться.
«Я не забыл», — сказал он глухо. — «Я помню». В тот вечер, когда Анна Петровна уже спала, он долго сидел у печи, глядя на огонь.
Образ двух мальчишек на фотографии не давал ему покоя. Что-то было не так. Не только в предательстве Дмитрия, в чем-то еще.
В какой-то детали, которую он упустил, которую его память отчаянно пыталась скрыть. Он чувствовал, что разгадка где-то рядом, в этих старых стенах, в рассказах полубезумной старухи, в его собственных запертых на семь замков воспоминаниях. И от этой разгадки зависело не только его будущее, но и его прошлое.
Октябрь сменился ноябрем, принеся с собой затяжные, холодные дожди. Деревня погрузилась в серую, вязкую тоску. Дни стали короче, ночи длиннее и холоднее.
Николай почти закончил основной ремонт дома. Теперь он был похож на жилище, а не на пристанище призраков. Но борьба с сыростью и холодом продолжалась.
Старая печь, хоть и топилась исправно, уже не могла прогреть промерзшие стены. Анна Петровна стала чаще болеть. Кашель, который начался с першения в горле, перерос в глубокий, надсадный, раздирающий грудь.
Ольга Сергеевна приходила каждый день, приносила микстуры, ставила горчичники, но ничего не помогало. «Пневмония», — сказала она однажды, послушав легкие старухи. — «В её возрасте и с её сердцем это очень опасно. Нужны антибиотики сильные. А у меня в медпункте только пенициллин, да и тот просроченный».
Она сидела на кухне, нервно курила, глядя в окно, по которому стекали струи дождя. «Нужно в райцентр ехать, в больницу её класть. Но как?
