Защита цеплялась за каждую, даже самую незначительную мелочь, методично расширяя любую трещину в выстроенной линии обвинения. Следователь яростно огрызалась на заседаниях, но матерые адвокаты продолжали свое планомерное наступление, не уступая ни пяди земли. Параллельно с этой юридической битвой в кулуарах разворачивалась совершенно иная, скрытая от посторонних глаз работа. Могущественный воровской мир начал оказывать колоссальное негласное давление на ход расследования. Это давление осуществлялось не напрямую, а через сложную сеть коррумпированных связей.
В ход пошли контакты с влиятельными чиновниками во властных структурах и теми теневыми дельцами, которые были по уши обязаны криминальному миру. Раздавались веские телефонные звонки нужным людям, проводились конфиденциальные беседы в закрытых кабинетах высоких инстанций. Суть этого негласного, но весьма недвусмысленного послания сводилась к одному: уголовное дело уважаемого Коваля необходимо либо полностью закрыть за недостатком улик, либо свести срок наказания к абсолютному минимуму. Воровской мир аргументировал это тем, что законник был на сто процентов прав по их неписаным понятиям.
Он благородно встал на защиту девичьей чести, и за такие правильные поступки не принято карать огромными тюремными сроками. К концу апреля это консолидированное давление наконец-то возымело ожидаемый эффект: упрямая следователь получила негласное, но категоричное указание от своего вышестоящего начальства — прекратить форсировать события по этому делу и срочно искать компромиссные пути решения проблемы. Она как умная женщина прекрасно понимала, что дело приобрело явный политический окрас, и продолжать упорно топить авторитетного вора в законе становится попросту опасно для ее собственной карьеры.
Вскоре через вездесущих адвокатов начались закулисные торги и переговоры о приемлемой сделке со следствием. К тому моменту искалеченные Лед и Днепр уже прошли курс лечения и выписались из тюремной больницы. Лед продолжал ходить с загипсованной рукой, а его челюсть хотя и срослась, но стала заметно кривой, навсегда изуродовав лицо. Днепр сильно прихрамывал при ходьбе и морщился от боли в груди при каждом глубоком вдохе, так как сломанные ребра напоминали о себе. Администрация колонии от греха подальше перевела их в другой барак, максимально удаленный от места обитания Коваля.
Теперь эти бывшие покорители зоны вели себя тише воды, стараясь забиться в самый темный угол и не отсвечивать. Их дутый криминальный авторитет был потерян безвозвратно и навсегда. Каждому обитателю зоны были известны все позорные детали их проступка, и теперь они получали по заслугам, сполна хлебая презрение арестантов. Они превратились в презираемых изгоев — зарвавшуюся молодежь, которая по своей глупости полезла не в свой огород и была жестоко наказана.
В один из дней к ним незаметно подошел надежный человек от смотрящего Красного и ледяным тоном передал последнее китайское предупреждение от воровского сообщества: если они хотят выйти из этой колонии живыми, то обязаны вычеркнуть само существование этой медсестры из своей памяти раз и навсегда. Если кто-то из них посмеет хотя бы косо взглянуть в ее сторону, то на следующее утро их хладные трупы найдут в ближайшей сточной канаве с перерезанными глотками. Перепуганные насмерть Лед и Днепр поспешно, молча закивали головами, давая понять, что они все осознали. Никакого другого выбора у них попросту не было.
В начале долгожданного мая следствие по делу Коваля вышло на финишную, компромиссную прямую. Благодаря титаническим усилиям адвокатов удалось добиться существенного смягчения первоначального обвинения: статью переквалифицировали с тяжкого вреда здоровью на вред средней степени тяжести, что автоматически снижало планку наказания. Вместо грозящих трех или четырех лет дополнительного срока, теперь максимальное наказание не могло превышать двух лет лишения свободы. Почувствовав слабину, адвокаты продолжили свой профессиональный натиск на обвинение.
Они блестяще использовали фатальное отсутствие прямых свидетелей преступления, зияющие противоречия в показаниях охранников и целый ворох процессуальных нарушений, допущенных на начальном этапе следствия. В итоге они выложили на стол свое главное предложение: взаимовыгодную сделку с правосудием, при которой Коваленко частично признает свою вину в обмен на назначение минимально возможного срока наказания. Василия в срочном порядке вызвали в комнату свиданий для серьезного разговора с его защитниками.
Старший адвокат предельно откровенно обрисовал ему текущую диспозицию: если он согласится подписать документы о сделке, то суд накинет ему всего один год, в самом худшем случае — полтора. Если же он продолжит упираться и отрицать очевидное, дело пойдет в суд в полном объеме, где приговор может составить два года, плюс ему придется мариноваться в СИЗО на время долгих судебных разбирательств. Коваль выслушал этот расклад в своем фирменном молчании, тщательно взвесил все за и против, после чего утвердительно кивнул головой, давая свое согласие на сделку.
Он пошел на этот шаг не из банального страха перед новым сроком, а руководствуясь холодной, прагматичной практичностью. Он был уверен, что без труда пересидит этот лишний год или полтора в знакомой колонии. Главным итогом всей этой комбинации было то, что скандальное дело будет окончательно закрыто, а его подопечная Алена останется в полной безопасности. И вот 20 мая 2024 года в закрытом режиме состоялось долгожданное судебное заседание.
Выполняя условия достигнутой сделки, Василий официально признал свою вину в нанесении побоев средней тяжести. Судья, также находившийся в курсе негласных договоренностей, быстро зачитал приговор, согласно которому один год лишения свободы присоединялся к текущему тюремному сроку подсудимого. Таким образом, первоначальная дата его освобождения сдвигалась с июля 2024 года на июль 2025 года. Коваль выслушал этот вердикт стоя, с абсолютно непроницаемым, каменным лицом.
Потерянный год казался ему вполне терпимой платой за спокойствие девушки, ведь в противном случае результат мог оказаться куда более плачевным. Нанятые адвокаты отработали свой щедрый гонорар на твердую пятерку с плюсом. Сразу после окончания суда Василия этапировали обратно в его родной барак, и жизнь на зоне покатилась по старым, накатанным рельсам. Строгий режим содержания, ежедневная работа на производстве и незыблемый авторитет в арестантской среде.
Однако теперь окружающие относились к Ковалю с еще большим, почти религиозным уважением. Он наглядно, ценой собственной свободы доказал всем, что слово настоящего вора — это не пустой звук, а священная клятва, и что моральный долг всегда стоит выше любых личных, шкурных интересов. Он ответил за оскорбление дочери названого брата именно так, как и подобает истинному мужчине с твердыми принципами. Молодая поросль преступного мира, затаив дыхание, слушала пересказы этой кровавой саги и мотала на ус, как следует жить по понятиям, в то время как старые зеки лишь одобрительно кивали своими седыми головами.
Что касается Леда и Днепра, то эти опущенные персонажи старались лишний раз не отсвечивать, держась в глубокой тени, и больше ни на шаг не приближались к медицинской части. Даже при возникновении острой необходимости они предпочитали терпеть боль, лишь бы не попадаться на глаза медсестре. Если же им случайно доводилось издалека увидеть идущую по коридору Анну Сергеевну, они в панике отводили глаза в пол и почти бегом скрывались за ближайшим углом. Животный страх за свою никчемную жизнь навсегда поселился в их душах — они на собственной шкуре усвоили, что попытка прикоснуться к этой девушке равносильна добровольному самоубийству.
Тем временем Алена продолжала с достоинством нести свою службу в больнице. Она была прекрасно осведомлена о том, что ее спасителю добавили целый год тюремного срока, и это знание тяжелым камнем вины лежало на ее сердце. Но Василий, предвидя ее душевные терзания, заблаговременно передал ей через верного смотрящего Красного успокаивающее послание. Он просил передать ей, чтобы она не смела переживать из-за этого пустяка, потому что он поступил абсолютно правильно, и по-другому в этой ситуации поступить было просто невозможно.
Девушка скрепя сердце приняла этот факт, прекрасно понимая, что у ее названого дяди такой несгибаемый характер и настолько железные жизненные принципы, что переубедить его было бы нереально. Для этого человека святой долг всегда стоял превыше любых земных благ. Летние месяцы июнь и июль пролетели в колонии без каких-либо потрясений. В это время Василию исполнилось пятьдесят восемь лет, и свой очередной день рождения он отметил предельно скромно, в узком кругу самых близких корешей прямо в бараке.
На столе стоял крепкий чифир, нехитрая снедь из полученных продуктовых передач, а время проходило в неспешных, тихих разговорах о превратностях судьбы, без какого-либо шума или пьяных разборок. До его долгожданного выхода на волю оставался ровно один год. Василий методично отсчитывал уходящие дни, но делал это совершенно спокойно, без лихорадочного нетерпения, повинуясь лишь старой, въевшейся в подкорку привычке бывалого зека. Он был абсолютно уверен, что это время пролетит незаметно, после чего он покинет эти мрачные стены и с чистого листа начнет свою новую, спокойную жизнь.
И он планировал начать ее не в одиночку, а вместе с Аленой, которая твердо обещала дождаться его освобождения. Девушка приняла окончательное решение уволиться из этой гнетущей тюремной больницы, как только он выйдет на свободу. Они планировали навсегда покинуть ставший чужим Харьков и начать строить свое счастье на совершенно новом месте, где их никто не знает. Только тогда его священный долг перед покойным Богданом будет выполнен окончательно и бесповоротно….
