Как правило, для того чтобы отвадить большинство охотников до женского тела, ей хватало лишь одного ледяного, строгого взгляда. Однако эти двое оказались куда более наглыми и агрессивными, чем обычный контингент колонии. Впрочем, ничего непоправимого пока не произошло, и до реального физического насилия дело к счастью не дошло. Взяв себя в руки, девушка погрузилась в привычную бумажную работу. Вечером того же дня, после официального отбоя, Василий лежал на своих жестких нарах, закинув руки за голову и задумчиво глядя в потрескавшийся потолок.
Его мысли были заняты картинами скорой свободы, грандиозными планами на переезд и обустройство новой жизни у моря. На соседней шконке оглушительно храпел сосед, а в самом бараке стояла относительная тишина, прерываемая лишь мышиным шорохом да редким лающим кашлем простуженных арестантов. Сон приходил к нему медленно, но в итоге он провалился в забытье, и ему снилась яркая южная весна, абсолютная свобода и бесконечная лента дороги, ведущей прямо к морскому побережью. Наступило 16 марта, субботний, не рабочий день для большинства заключенных.
Проснувшись, Василий неспешно сходил в тюремный душ, тщательно постирал свою рабочую робу хозяйственным мылом и аккуратно повесил ее сушиться на веревку. На обед в столовой традиционно подавали пустую перловую кашу, серый хлеб и мутный, жидкий чай. Коваль сел за крайний стол в самом углу помещения и принялся молча поглощать скудную пищу, не обращая внимания на окружающих. Буквально в нескольких метрах от него, за соседним столом, расположилась шумная компания во главе с Ледом и Днепром. Они вели себя развязно, громко разговаривали, бравируя друг перед другом, и поминутно взрывались грубым смехом.
Василий не вслушивался в их пустую болтовню, но обрывки фраз невольно долетали до его слуха в общем гуле столовой. «Слушай, а ты видел вчера эту новую медсестру, как ее там, Анну Сергеевну?» — с сальной усмешкой громко спросил Лед своего подельника. «Строит из себя недотрогу гордую, но это фигня, мы ее быстро обломаем». «Да она, дура, просто еще не въехала, с какими крутыми пацанами ее свела судьба», — вторил ему Днепр, жадно жуя кусок черствого хлеба. «Даю зуб, еще немного поартачится и сама к нам прибежит предлагать свои услуги».
«Истину глаголешь, братуха, все эти бабы скроены по одному лекалу, главное — найти к ним правильный, жесткий подход», — философски изрек Лед, после чего вся компания дружно заржала. Услышав этот диалог, Василий мгновенно замер, словно превратившись в соляной столб. Его алюминиевая ложка, полная каши, так и осталась висеть в воздухе на полпути ко рту. Медсестра. Анна Сергеевна. Алена. Единственная дочь его убитого брата Богдана. Эти грязные животные сейчас со смехом обсуждали именно ее.
Он невероятно медленным, контролируемым движением опустил ложку обратно в тарелку и молча, без малейших эмоций доел остывшую порцию. Поднявшись из-за стола, он привычным жестом отнес грязную посуду на специальный поднос и ровным, чеканным шагом покинул помещение столовой. Внутри его груди разливалась обжигающая, ледяная волна первобытной ярости, готовой смести все на своем пути. Внешне его лицо оставалось бесстрастным и каменным, а руки не выдавали ни малейшей дрожи, но в районе сердца словно сжалось раскаленное железное кольцо.
Вернувшись в свой полупустой барак, Коваль тяжело опустился на край своих нар и достал сигарету. Он прикурил и начал жадно затягиваться, глубоко и медленно впуская едкий дым в свои легкие. Его мозг работал с холодной расчетливостью суперкомпьютера. В голове эхом отдавались мерзкие слова Леда: «Гордая, но мы ее быстро обломаем». Перед глазами стояла отвратительная картина гогочущего Днепра, и его воображение живо рисовало то, что эти ублюдки уже успели сделать с Аленой, и то, что они планировали сотворить с ней в будущем.
Окончательное решение созрело в его голове практически мгновенно, не оставив места для долгих раздумий. У него не было ни малейших сомнений, ни секундных колебаний, ни страха перед грядущими последствиями. Эти подонки посмели прикоснуться своими грязными лапами к дочери его названого брата, и за это они должны понести самое жестокое наказание. Совершенно не важно, что до его долгожданного освобождения оставалось всего четыре месяца. Плевать на то, что это может навсегда разрушить его планы на спокойную старость у моря.
Священный долг перед погибшим Богданом был превыше любых личных интересов и страхов. Клятва, произнесенная им много лет назад над свежей могилой друга, не имела срока давности и оставалась нерушимой святыней. Василий докурил сигарету до самого фильтра, тщательно растер окурок подошвой ботинка по бетонному полу и решительно поднялся на ноги. Он целенаправленно направился в ту часть зоны, где обитал смотрящий за колонией ИК-29.
Эту ответственную должность занимал уважаемый в криминальном мире Михаил Червоненко, известный под авторитетной кличкой Красный. Это был сорокашестилетний, битый жизнью уголовник, мотающий уже свой третий по счету длительный срок. Он обладал непререкаемым авторитетом среди всех мастей заключенных и пользовался огромным влиянием в зоне. Как и положено смотрящему, Красный относился к коронованному Ковалю с глубочайшим почтением, признавая его более высокий воровской статус. Он проживал в комфортабельном, отдельном углу третьего барака, где его постоянно окружала свита из преданных бойцов.
Василий беспрепятственно прошел в его владения сразу после окончания обеда. Красный расслабленно сидел на своих широких нарах и резался в карты с двумя приближенными корешами. Увидев на пороге мрачную фигуру Коваля, он уважительно кивнул головой, приветствуя старшего товарища. Повинуясь едва заметному жесту смотрящего, его свита мгновенно свернула игру и бесшумно испарилась из угла, оставив авторитетов наедине. «Что случилось, Коваль? На тебе лица нет», — обеспокоенно спросил Червоненко.
«У меня к тебе серьезный разговор, Красный. Строго с глазу на глаз, без лишних ушей», — ответил Василий, тяжело присаживаясь на табурет напротив хозяина угла. Смотрящий аккуратно отложил игральную колоду, понимая по тону гостя, что дело не терпит отлагательств. Коваль заговорил очень тихо, практически шепотом, но в его голосе звенел металл. «Речь пойдет о Леде и Днепре. Эти двое отморозков вчера посмели приставать к нашей медсестре, Анне Сергеевне. Они распускали руки и открыто угрожали ей расправой».
Красный мрачно нахмурил брови, переваривая услышанную информацию. «Они успели довести дело до конца?» — напряженно поинтересовался он. «К счастью, нет, но их намерения были более чем однозначными. А сегодня в столовой я собственными ушами слышал, как они хвастались перед братвой своими подвигами и публично обещали, что рано или поздно сломают ее через колено», — процедил Коваль. «Ситуацию понял. Каких действий ты от меня ждешь?» — по-деловому спросил смотрящий. «Мне нужна личная встреча с этими ублюдками. В закрытой камере и абсолютно без свидетелей. Сегодня же вечером», — рубанул Василий.
Красный замолчал, погрузившись в глубокие раздумья. Он долго и внимательно изучал каменное лицо Коваля, пытаясь понять его мотивы, а затем очень осторожно задал мучивший его вопрос: «Скажи мне честно… эта медсестра… кем она тебе приходится?» Василий не отвел взгляда и посмотрел прямо в проницательные глаза собеседника. «Она — единственная дочь моего покойного лучшего друга Богдана. Он отдал свою жизнь двадцать шесть лет назад, заслонив меня от пуль. Я поклялся над его могилой, что буду оберегать ее до конца своих дней. Для меня она значит то же самое, что и родная дочь».
Услышав эту исповедь, Красный потрясенно выдохнул и медленно, с уважением кивнул головой. «Я тебя понял, Коваль. По всем нашим воровским понятиям ты абсолютно прав, и твой гнев обоснован. Эти отморозки сами подписали себе приговор, когда перешли черту. Я лично организую вам эту встречу. В пятом бараке сейчас пустует штрафная камера номер сорок семь. Приходи туда сегодня вечером, сразу после ужина, ближе к десяти часам. Я возьму на себя переговоры с дежурной сменой охраны — у них будут слепые и глухие полчаса. Времени тебе хватит».
«Я твой должник, Красный, спасибо за помощь», — сухо поблагодарил Василий. «Подожди благодарить, Коваль. Ты ведь осознаешь масштаб последствий? Администрация обязательно возбудит новое уголовное дело за нанесение тяжких телесных. Тебе гарантированно накинут новый срок, и вместо того, чтобы летом выйти на свободу, ты зависнешь здесь еще лет на пять минимум», — попытался предостеречь его смотрящий. «Я все прекрасно понимаю, но для меня это не имеет никакого значения», — отрезал Коваль, поднимаясь с табурета.
Смотрящий криво усмехнулся, глядя вслед уходящему авторитету. «Вот это я понимаю — настоящий старый вор. Мое тебе уважение. Не сомневайся, я все устрою в лучшем виде», — произнес он ему вслед. Вернувшись в расположение своего барака, Василий молча улегся на шконку и прикрыл глаза, отгораживаясь от суеты. Оставшиеся до вечера часы он посвятил скрупулезному планированию предстоящей акции возмездия. Он мысленно прорабатывал каждое свое движение, каждый удар, чтобы экзекуция была максимально жестокой, быстрой и запоминающейся на всю оставшуюся жизнь.
Его целью было не просто избить обидчиков, а физически вколотить в их пустые головы осознание того факта, на кого именно они посмели поднять руку. В его душе не было ни тени сомнений или жалости, лишь кристальная, пугающая ясность палача, исполняющего справедливый приговор. Время до вечера тянулось невыносимо долго. Наконец прозвучала команда на ужин, состоявший из порции серой гречневой каши с прожилками тушенки и неизменного кружки чая. Василий поглощал пищу с механической методичностью робота, не ощущая ее вкуса.
В это же время Лед и Днепр сидели в компании своих прихлебателей буквально через два стола от него. Они продолжали громко ржать, травить пошлые байки и не подозревали о нависшей над ними смертельной угрозе. Ровно в половине десятого вечера к их шумной компании бесшумно подошел один из приближенных бойцов смотрящего Красного. Он наклонился к уху Леда и передал ему короткое сообщение шепотом. Лед слегка насторожился, предчувствуя неладное, но утвердительно кивнул головой, а затем толкнул в бок Днепра, приказывая ему следовать за собой.
Они покорно пошли за посланником, теша себя иллюзиями, что их пригласили на важный разговор с авторитетами зоны, возможно, для того, чтобы предложить участие в каком-то прибыльном криминальном деле. Их походка была уверенной и развязной. Пункт назначения, штрафная камера номер сорок семь, располагалась в самом глухом и темном углу пятого барака. Обычно это мрачное помещение использовалось администрацией для временной изоляции злостных нарушителей режима перед их отправкой в карцер, но сегодня камера была абсолютно пуста…
