Сопровождающий распахнул тяжелую металлическую дверь, Лед и Днепр уверенно шагнули внутрь, и замок за их спинами зловеще щелкнул. В тусклом свете одинокой лампочки они увидели стоящего спиной к двери Василия Коваленко. Старый вор неподвижно застыл у зарешеченного окна, заложив руки за спину. Услышав звук закрывшейся двери, он крайне медленно, словно нехотя, повернулся к вошедшим. Лед сразу же узнал в нем того самого седого зэка, которого они неоднократно встречали на территории, но его скудный ум никак не мог связать его фигуру с приглашением от смотрящего.
Днепр тоже переводил непонимающий взгляд с Коваля на стены камеры, чувствуя, как по спине пробежал неприятный холодок. «Эй, дед, это ты, что ли, нас сюда вызывал?» — нагло поинтересовался Лед, делая агрессивный шаг вперед. Василий проигнорировал его выпад и продолжал сверлить их тяжелым, как свинец, взглядом. Тишина в камере стала почти осязаемой, прежде чем авторитет заговорил тихим, леденящим кровь шепотом. «Та самая молодая медсестра, к которой вы вчера имели наглость грязными руками лезть… Анна Сергеевна… Вы хоть малейшее понятие имеете, кто она такая?»
Лед непонимающе сдвинул брови, а Днепр лишь растерянно пожал своими широкими плечами. «Ну медсестра и медсестра, а нам-то что за дело до ее родословной?» — огрызнулся Лед, начиная терять терпение. «Эта девушка — единственная кровная дочь моего убитого лучшего друга, который отдал за меня свою жизнь двадцать шесть лет назад», — каждое слово Василия падало, как тяжелый камень в глубокий колодец. «Я поклялся над его гробом, что буду защищать ее ценой собственной жизни. Для меня она дороже родной дочери, и вы посмели к ней прикоснуться».
В камере повисла мертвая, звенящая тишина. Лед и Днепр судорожно переглянулись, и до их куриных мозгов наконец-то начал доходить весь ужас сложившейся ситуации. Их лица приобрели землистый оттенок, а спесь улетучилась, как дым на ветру. Лед инстинктивно начал пятиться назад, пока не уперся спиной в холодный металл закрытой двери. «Послушай, Коваль, мы клянемся, что ничего такого не знали! Да мы же вообще ее пальцем не тронули, просто языками почесали и все!» — жалким, заискивающим голосом заблеял он, пытаясь оправдаться.
«Вы не просто болтали, вы тянули к ней свои поганые руки и открыто угрожали расправой», — безжалостно констатировал Василий, надвигаясь на них как неотвратимая стихия. «А сегодня вы на всю столовую хвастались, что обязательно сломаете ее волю». «Да это мы просто так, чисто поржать перед пацанами ляпнули! Никто всерьез ничего такого не планировал, честное слово!» — жалобно заскулил Днепр, поднимая руки в примирительном жесте. Коваль сделал еще один стремительный шаг вперед, его лицо превратилось в бесстрастную гранитную маску, а голос звучал подобно приговору высшего суда.
«По нашим законам, за оскорбление дочери моего брата полагается платить только кровью. Здесь не будет никаких долгих разговоров и никакого прощения», — отрезал законник. Тяжелая дверь за спинами насмерть перепуганных отморозков оставалась надежно запертой снаружи. Они в панике обернулись, судорожно дернули за массивную металлическую ручку, но путь к отступлению был отрезан. Когда они в отчаянии повернулись обратно к Ковалю, он уже находился на расстоянии вытянутой руки от них.
Первый, молниеносный и сокрушительный удар пришелся точно в челюсть опешившего Леда. Жесткие, как камень, костяшки старого вора с влажным хрустом раздробили кость. От чудовищной силы удара Лед кубарем отлетел к противоположной стене и мешком сполз на грязный бетонный пол. Он предпринял жалкую попытку подняться на ноги, но Василий безжалостно и точно пробил ему тяжелым ботинком по незащищенным ребрам. Раздался еще один глухой хруст, затем последовал второй и третий удар. Лед издал животный хрип, скорчился в позе эмбриона и затих.
Увидев расправу над подельником, Днепр с отчаянным ревом бросился на Василия, пытаясь достать его кулаком, но реакция старого бойца была феноменальной. Коваль мгновенно ушел с линии атаки и нанес короткий, но невероятно мощный встречный удар прямо в солнечное сплетение нападавшего. Днепр судорожно согнулся пополам, широко открывая рот в тщетной попытке вдохнуть воздух. Не давая ему опомниться, Василий мертвой хваткой вцепился в его короткие волосы и с силой приложил его лицом о неровную бетонную стену.
Раздался отвратительный влажный звук ломающихся хрящей, и из расплющенного носа Днепра обильно брызнула густая кровь, заливая лицо и одежду. Коваль повторил этот садистский прием еще раз, добившись громкого хруста лицевых костей. Поверженный беспредельщик култышкой рухнул на пол, оглашая камеру жуткими стонами боли. Однако Василий и не думал останавливаться, методично и хладнокровно продолжая экзекуцию. Каждый его удар был выверенным, точным и невероятно жестоким, нацеленным на причинение максимальных страданий.
Он планомерно превращал их ребра, конечности и лица в кровавое месиво. Он сознательно избегал сильных ударов в голову, так как в его планы не входило убивать этих подонков — ему нужно было сделать из них живых калек в назидание остальным. Лед в панике пытался закрыть голову руками, но Коваль безжалостно перехватил его правую руку и резким, амплитудным движением вывернул локтевой сустав в неестественное положение. Под сводами камеры раздался тошнотворный хруст сустава и нечеловеческий, пронзительный крик боли, от которого стыла кровь.
Днепр лишь жалко хрипел, инстинктивно прижимая руки к переломанным ребрам, пока из его превращенного в кровавую маску лица непрерывным потоком лилась кровь. Это кровавое действо продолжалось неумолимо: прошло пять минут, затем все десять. Василий не проявлял ни малейшей спешки, вкладывая в каждый наносимый удар всю свою ярость — за поруганную честь дочери Богдана, за данную много лет назад святую клятву и за светлую память своего погибшего друга. Его руки по локоть были измазаны чужой кровью.
Избитые до полусмерти Лед и Днепр неподвижно валялись на залитом кровью полу, издавая лишь слабые стоны. Они полностью прекратили любые попытки сопротивления, их воля была окончательно сломлена, и они лишь жалко хрипели, умоляя своего палача о пощаде. Василий брезгливо наклонился к изувеченному лицу Леда и произнес абсолютно спокойным, тихим голосом: «Ну что, твари, теперь вы хорошо усвоили, чья она дочь?» Затем он медленно выпрямился во весь рост и равнодушно вытер окровавленные руки о грубую ткань своей робы, оставляя на ней широкие багровые полосы.
Снаружи, за тяжелой металлической дверью, гулко загрохотали кованые сапоги — это дежурная смена охраны спешила на подозрительный шум. Выделенное смотрящим время истекло. Коваль остался неподвижно стоять посреди камеры, смиренно ожидая своего неизбежного задержания. Дверь с лязгом распахнулась, и в помещение ворвались трое запыхавшихся охранников. Возглавлявший группу майор Петренко, занимавший должность начальника режима, застыл на пороге, ошеломленно созерцая открывшуюся перед ним кровавую бойню.
Двое заключенных лежали в лужах собственной крови, напоминая куски сырого мяса, а в центре камеры возвышался невозмутимый Коваленко с окровавленными по локоть руками. Майор грязно выругался и выхватил резиновую дубинку. «Осужденный Коваленко, немедленно лицом к стене! Руки за голову, живо!» — заорал он не своим голосом. Василий без единого слова повиновался приказу: медленно развернулся, прижался грудью к холодной стене и заложил руки за затылок. Охранники грубо обыскали его, заломали руки за спину и защелкнули на запястьях тугие стальные наручники.
Его быстро вывели из провонявшей кровью камеры в ярко освещенный коридор. Двое оставшихся надзирателей бросились оказывать первую помощь искалеченным блатным, параллельно вызывая по рации бригаду медиков из тюремной больницы. Коваля под жестким конвоем препроводили в одиночный изолятор — бетонный мешок размером три на два метра, оборудованный лишь голыми нарами, вонючей парашей и крошечным зарешеченным окошком под самым потолком. С него грубо сняли наручники и с лязгом закрыли за ним тяжелую дверь.
Василий тяжело опустился на промерзшие нары и внимательно осмотрел свои руки. Костяшки пальцев были сбиты в кровавое месиво, а чужая кровь на них уже начала подсыхать темной коркой. В его душе не было ни малейшего сожаления о содеянном, лишь чувство глубокого удовлетворения от выполненного долга. Он сделал именно то, что обязан был сделать настоящий мужчина. Его священный долг перед Богданом был полностью исполнен. Примерно через час железная дверь изолятора открылась, и в камеру вошел пожилой тюремный врач.
Этот седой мужчина с усталыми глазами повидал на своем веку немало подобных кровавых разборок за долгие годы работы в колонии. Он молча, не задавая лишних вопросов, осмотрел разбитые кулаки авторитета, обильно полил раны шипящей перекисью водорода и туго забинтовал их стерильными бинтами. Затем он измерил Василию давление, констатировав его значительное повышение, что было не критично после подобного выброса адреналина. Сделав короткую запись в медицинской карте, эскулап покинул камеру, оставив Коваля в одиночестве.
Остаток ночи прошел для Василия на удивление спокойно. Он неподвижно лежал на жестких нарах, сверля взглядом темный потолок, и все его мысли были заняты исключительно Аленой. Он гадал, узнает ли она о произошедшей резне, и был уверен, что такие новости разлетаются по зоне со скоростью лесного пожара. Что она почувствует, когда узнает правду? Сможет ли эта честная девушка понять и принять те жестокие мотивы, которые двигали им в ту роковую минуту? Он искренне надеялся на ее понимание, ведь в ее жилах текла кровь настоящего вора Богдана…
