— Утром, часов в восемь. Муж еще спал. Я ему завтрак на столе оставила, обед приготовила, все разложила по контейнерам. Только разогреть надо.
— А он что делает, ваш муж? Работает?
— Раньше на заводе был, мастером. Хорошо зарабатывал. Теперь вот уже два года как на пенсии сидит. Говорит, здоровье не то, спина болит. Я ему говорю: пойди хоть сторожем куда-нибудь устройся, на свежем воздухе побудешь. А он: «Нет, мне уже поздно». Пятьдесят девять всего, а он как старик.
Женщина помолчала, потом тихо спросила:
— А как он отнесся к вашей поездке? Не возражал?
Валентина задумалась. И правда, не возражал. Даже странно как-то. Раньше, когда она к матери собиралась, он всегда ворчал: «Как я тут один буду? Кто мне готовить будет? А если мне плохо станет?» Приходилось его уговаривать, успокаивать, обещать, что всего на пару дней. А сегодня он даже не спросил, когда она вернется. Более того, сам утром напомнил: «Не забудь, у тебя поезд в четырнадцать ноль-ноль».
— Нет, не возражал, — медленно сказала она. — Наоборот даже. Сам напомнил про поезд.
Соседка покачала головой и снова взялась за вязание. Но молчала теперь как-то напряженно, будто хотела что-то сказать, но не решалась. Спицы мелькали быстрее обычного.
— Что? — не выдержала Валентина. — Что вы хотите сказать?
Женщина подняла глаза. В них читалось сочувствие, жалость и что-то еще. Знание какое-то тяжелое.
— Да ничего, милая, просто… — Она помолчала, подбирая слова. — Просто бабки эти, цыганки, они иногда правду говорят. Не всегда, конечно, но бывает. У меня подруга была, Нина звали. Хорошая женщина, работящая, как вы. Всю жизнь мужу и детям посвятила. И вот однажды ей тоже нагадали. На рынке это было, старая цыганка. Сказала: «Не езди в отпуск, дома присмотри за своим». Нина тогда посмеялась, не поверила. Поехали они с детьми на море на две недели, а муж остался. Работа, говорит, не отпустят.
— И что? — спросила Валентина, чувствуя, как внутри все холодеет.
— А когда вернулись, он вещи собрал и ушел. К секретарше своей, молоденькой. Оказывается, пока жена на работе пропадала, детей из школы забирала, по дому крутилась, те у нее дома встречались. В ее квартире, на ее постели, можете себе представить? Соседи видели, как та девка приходила, да молчали. Неудобно, говорят, вмешиваться в чужую жизнь.
Валентина сглотнула, во рту пересохло. Она потянулась к термосу, налила себе чаю, но пить не стала, просто держала железную кружку в руках, чувствуя, как горячо.
— У моего… у нас все нормально, — сказала она, но голос прозвучал неуверенно даже для нее самой.
— Конечно, конечно, — поспешила успокоить ее соседка. — Я не к тому говорю, просто бывает всякое. Мужики — они такие: вроде вся жизнь вместе, а потом раз — и на старости лет крышу срывает. Молоденькую найдут, и им кажется, что им опять двадцать лет. Дуракам старым.
Поезд набирал скорость. За окном мелькали деревни с покосившимися заборами, поля, где пробивалась первая зелень, леса — еще голые, но уже готовые распуститься. Апрель на дворе, весна. А Валентина смотрела на все это и ничего не видела. В голове крутились одни и те же мысли, складывались в картинку, которую она раньше не хотела видеть.
Геннадий в последнее время действительно стал другим. Не просто вялым — другим. Раньше он всегда ворчал, когда она уезжала. Звонил по три раза в день: «Когда вернешься? Скучаю». А в последний раз, три месяца назад, когда она к матери ездила, он вообще не позвонил ни разу. Она сама звонила, он отвечал коротко: «Все нормально, не беспокойся». И в трубке на фоне какие-то звуки были — то ли музыка, то ли голоса. Она спросила тогда: «Гости у тебя?» Он замялся: «Да нет, телевизор». Но она же знала, какие звуки по телевизору бывают, а какие — живые.
И телефон. Боже, телефон! Раньше его мобильный неделями на полке в прихожей лежал, разряженный. Геннадий ненавидел мобильники, говорил, что это блажь. А теперь он с телефоном не расстается. В туалет идет — телефон берет. В душ — телефон на полочку кладет. Спать ложится — под подушку сует. А если звонок, то выходит в другую комнату, закрывает дверь. «Коллега», — говорит. Какой коллега, если он два года не работает?
И запах. Господи, как она могла не обратить внимания раньше? Неделю назад она стирала его рубашку, белую, которую он носит, когда куда-то выходит. Понюхала машинально — привычка такая, чтобы понять, насколько грязная. И почувствовала духи. Не свои. Она вообще духами не пользуется. Зачем в ее возрасте? Дезодорант — да, а духи — нет. А тут сладкие такие, приторные, молодежные. Она тогда спросила у Геннадия. Он смутился, потом сказал: «Это от Людки с работы. На корпоративе обнималась, расчувствовалась». Она и успокоилась. Корпоратив — ну да, бывает. Но Геннадий уже два года не работает! Какой к чертям корпоратив?
Валентина почувствовала, как внутри все сжалось в тугой, холодный ком. Руки задрожали так, что чай в кружке заплескался. Она поставила кружку на столик, боясь пролить.
— Простите, — сказала соседка тихо. — Я вас расстроила, наверное. Не надо было языком чесать.
— Нет, — ответила Валентина. — Вы просто… просто напомнили мне кое о чем.
Она резко встала. Голова закружилась, пришлось схватиться за полку.
— Вы куда? — испугалась соседка.
— Домой. Я должна вернуться домой.
— Так поезд же идет!
— Мне надо выйти. Сейчас. Немедленно.
Валентина схватила сумку и выскочила в коридор. Поезд уже летел на полной скорости. За окном мелькали столбы, деревья — все сливалось в одну полосу. Она подошла к проводнице, которая стояла в тамбуре и курила, высунувшись в приоткрытое окно.
— Мне нужно выйти, — сказала Валентина, стараясь говорить спокойно, но голос срывался.
— Сейчас?
— Остановите поезд.
Проводница обернулась, посмотрела на нее, как на сумасшедшую.
— Вы что, женщина? Поезд же на ходу.
— Остановите. Мне надо.
— Я не могу остановить поезд просто так. Это же не маршрутка, чтоб по требованию. Следующая станция через час пятнадцать минут, в Сенной. Там выйдете, если хотите.
— Час пятнадцать минут, — повторила Валентина. — А обратный поезд когда?
— В Сенной? — проводница задумалась. — Часа через два-три, если повезет. А может и позже. Там станция маленькая, не все останавливаются.
Значит, домой она попадет часа через четыре-пять в лучшем случае. А могло быть и больше. Могло быть, что она застрянет в этом Сенном на всю ночь. Валентина прислонилась к стене вагона. Ноги не держали. По спине текла испарина.
Что она делает? Может, она правда сходит с ума? Цыганка какая-то на вокзале говорит ей глупости, а она, взрослая женщина за пятьдесят, верит и мечется, как ненормальная. Но в душе, в самой глубине, куда она не хотела заглядывать, она знала. Знала, что что-то не так. Давно знала. Просто боялась признаться себе. Боялась смотреть правде в глаза. Потому что если она признается себе, то придется что-то делать. А что делать, если муж, с которым прожила двадцать семь лет, вдруг оказался чужим?
Она достала телефон. Дрожащими пальцами набрала домашний номер. Длинные гудки. Один, второй, третий. Никто не берет. Она попробовала еще раз. То же самое. Тогда она набрала мобильный Геннадия. «Абонент недоступен. Попробуйте позвонить позже».
Валентина опустилась прямо на пол в коридоре, прислонившись спиной к стене. Проводница смотрела на нее с жалостью и опаской, будто перед ней была больная.
— Вам плохо? — спросила она мягче. — Может, валидол дать? Или корвалол есть?
— Нет, — прошептала Валентина. — Мне просто… Мне нужно домой. Понимаете? Срочно нужно.
— Ну, потерпите до Сенной. — Проводница присела рядом на корточки. — Час с чем-то. Быстро пролетит. А там уж сами решайте. Может, зря паникуете. Мужики — они же все равно вернутся. Налево сходят, поиграют — и домой. К теплу, к щам, к чистым носкам.
Валентина подняла на нее глаза. В коридоре было душно, пахло пылью, табаком и чем-то металлическим. За окном летел мир: деревья, поля, деревни, чужая жизнь, которая не касалась ее. А ее собственная жизнь, та, в которой она была уверена еще утром, вдруг рассыпалась, как карточный домик.
— Час, — сказала она. — Всего час.
Час тянулся бесконечно. Валентина так и просидела в коридоре вагона, прислонившись спиной к стене, обхватив руками колени. Проводница ушла в свое купе, время от времени выглядывая и покачивая головой. Мимо проходили пассажиры, некоторые бросали любопытные взгляды, но никто не останавливался. В поездах не принято вмешиваться в чужие дела.
За окном сменялись картинки: леса, поля, маленькие станции, где поезд проносился, не останавливаясь. Валентина смотрела на все это невидящим взглядом. В голове крутилась одна и та же мысль: что она увидит, когда вернется домой?
Она снова набрала домашний номер. Гудки. Никто не отвечал. Потом мобильный Геннадия. Все тот же автоответчик: «Абонент недоступен». Она попробовала написать СМС: «Где ты? Почему не берешь трубку?» Сообщение ушло, но ответа не было.
Валентина вспомнила, как три месяца назад ездила к матери на неделю. Тогда Геннадий каждый вечер звонил ей, жаловался, что скучает, спрашивал, когда вернется. А в последний день вдруг замолчал. Она звонила сама. Он отвечал коротко, будто торопился куда-то: «Все нормально, не беспокойся», — говорил он и быстро прощался. Она тогда подумала: устал. Наверное, один дома, скучает. А теперь понимала: он просто ждал, когда она наконец отстанет.
И еще одна деталь всплыла в памяти. Когда она вернулась из той поездки, в квартире пахло чужими духами. Не сильно, но она почувствовала. Спросила у Геннадия. Он сказал, что заходила соседка Тамара, приносила пирожки. Валентина успокоилась. Тамара действительно иногда заходила, они дружили семьями. Но теперь Валентина вспомнила: Тамара уже года два как духами не пользуется, у нее аллергия началась. Она сама жаловалась, говорила, что приходится только детским мылом мыться. Значит, не Тамара. Кто-то другой. Кто-то, кто носит сладкие приторные духи. Кто-то, кто приходил к ее мужу, пока ее не было дома.
От этих мыслей становилось дурно. Валентина закрыла глаза, прислонилась головой к стене. Металл был холодным, это немного помогало. Она старалась дышать ровно, глубоко, как учила ее подруга Светка, которая увлекалась йогой. «Дыши животом, — говорила Светка. — Это помогает от стресса». Валентина тогда смеялась. Какой у нее стресс? Живет же спокойно, размеренно. Работа, дом, муж, мать в Днепре. Все просто и понятно. А теперь этой простоты и понятности не было. Все рухнуло за какой-то час, пока она сидела в этом проклятом поезде и не могла ничего сделать.
Наконец поезд начал тормозить. Валентина вскочила на ноги. Ноги затекли, закололо в боку, но она не обратила внимания. Схватила сумку и бросилась к выходу. Проводница уже стояла у двери, готовая открывать.
— Сенная, — объявила она. — Три минуты стоянки.
Поезд остановился. Валентина выскочила на перрон, не дожидаясь, пока проводница опустит ступеньку. Чуть не упала, но удержалась. Станция оказалась крошечной. Один перрон, старенькое здание вокзала с облупившейся краской, несколько скамеек. Народу почти не было, только старик в выцветшей кепке сидел на лавочке и курил.
Поезд тронулся, набирая скорость. Валентина проводила его взглядом. В окнах мелькали лица пассажиров. В одном она увидела свою соседку по купе. Та смотрела на нее с сочувствием и качала головой.
Валентина подошла к старику.
— Скажите, когда следующий поезд на Киев?
