Старик медленно повернул голову, оглядел ее с головы до ног, затянулся папиросой.
— На Киев? Часа через два, если не отменят. Тут у нас часто отменяют.
— А обойти никак нельзя? Автобус? Маршрутка?
— Автобус был утром, следующий вечером, в девятнадцать ноль-ноль. До районного центра идет, а оттуда уже до Киева сами добирайтесь. — Он посмотрел на нее внимательнее. — Случилось чего?
— Случилось, — коротко ответила Валентина и отошла к зданию вокзала.
Внутри было пусто и холодно. Два деревянных стула, касса за решеткой, где сидела тетка лет пятидесяти и что-то вязала, и расписание на стене. Валентина подошла к кассе.
— Мне билет на ближайший поезд до Киева.
Кассирша подняла глаза.
— Это через два часа десять минут. Триста сорок гривен.
Валентина достала деньги, получила билет. Села на стул у окна. Два часа с чем-то ожидания. Потом еще час с чем-то в пути. Значит, домой она попадет часов в девятнадцать, если повезет. Она снова набрала домашний номер. На этот раз после третьего гудка кто-то взял трубку.
Валентина замерла.
— Алло? — раздался голос Геннадия, спокойный, даже сонный.
— Где ты был? — выдохнула Валентина. — Я звонила сто раз.
— А, это ты. — Геннадий зевнул. — Я спал. Отключил звук, чтобы не будили. Ты уже приехала?
— Нет, я… — Валентина осеклась. Что сказать? Что вернулась, потому что цыганка нагадала? Что проверяет его? — Я забыла дома документы. Пенсионное удостоверение мамино. Без него в больницу не пустят. Пришлось вернуться.
— Ясно. — Геннадий снова зевнул. — Ну, удачи тебе. Когда теперь приедешь?
— Завтра, наверное. Сейчас уже поздно ехать.
Валентина слушала его голос, пыталась уловить хоть какую-то фальшь, напряжение, но ничего. Он говорил спокойно, обыденно. Может, она действительно сходит с ума? Может, никакой измены нет? А есть только ее больное воображение?
— Ладно, — сказал Геннадий. — Я тут покушаю чего-нибудь и спать лягу опять. Устал что-то.
— Что ты делал? — не выдержала она.
— Да по дому возился. Полку в коридоре чинил. Помнишь, ты просила? Вот и устал.
Полку. Он полку чинил. Валентина попросила его починить эту чертову полку еще полгода назад. Она висела криво, вот-вот упадет. А он все откладывал. То спина болит, то голова, то настроения нет. И вот именно сегодня, когда она уехала, вдруг решил заняться полкой.
— Геннадий, — медленно сказала она. — Ты один дома?
Пауза. Совсем короткая, секунды на две, но Валентина услышала ее. Услышала эту секунду молчания, в которой он думал, что ответить.
— Конечно, один. А кто еще должен быть?
— Не знаю. Просто спросила.
— Ты странная какая-то сегодня. Все у тебя нормально?
— Нормально, — соврала Валентина. — Просто устала.
— Ладно, поговорим потом. Пока.
Она отключилась раньше, чем он успел попрощаться. Села, уставившись в телефон. Он врал. Она это чувствовала всем своим нутром, всеми фибрами души. Он врал, когда говорил, что один. Врал, когда говорил про полку. Может, и полку действительно чинил, но не поэтому устал.
Валентина открыла галерею в телефоне, пролистала фотографии. Вот их свадьба, 27 лет назад. Она в белом платье, еще молодая, красивая, с длинными волосами. Он в костюме, с розой в петлице, улыбается. Счастливые оба. Потом фотографии с отдыха, с дачи, с праздников. Их жизнь, прожитая вместе. Двадцать семь лет. Неужели все это было зря?
Кассирша вдруг окликнула ее:
— Женщина, вы там чего? Плачете?
Валентина провела рукой по лицу. Мокро. Она даже не заметила, когда слезы потекли.
— Нет, — ответила она. — Просто пыль в глаза попала.
— Ага, пыль… — Кассирша недоверчиво покачала головой. — Вам воды принести? Тут у нас умывальник есть.
— Спасибо. Не надо.
Валентина встала, вышла на перрон. Дышать стало легче. Воздух был свежий, пахло весной, талой водой, прелыми листьями. Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в розовато-оранжевые тона. Красиво. Раньше она любовалась такими закатами, даже фотографировала. А сейчас смотрела и ничего не чувствовала, кроме пустоты внутри.
Старик все еще сидел на лавочке. Он смотрел на нее, потом вдруг сказал:
— Слушай, женщина, не мое дело, конечно, но ты, того, не спеши домой-то сильно. А то приедешь, а там такое увидишь, что лучше бы не видела.
Валентина обернулась к нему:
— Откуда вы знаете?
— Да я не знаю ничего. — Старик затушил папиросу. — Просто по лицу твоему вижу. У моей жены, царствие ей небесное, такое же лицо было, когда она про мою дурь узнала. Я тогда с одной бабой связался, дурак старый. Думал, не узнает. А женщины — они все знают. У них нюх какой-то особый на измену.
— И что было? — спросила Валентина тихо.
— А то и было, что она меня выгнала. Правильно сделала. Намаялась со мной, троих детей вырастила, а я ей в старости такую гадость… Я потом полгода по углам скитался, просил вернуться — она не пустила. Только через год простила, когда я ту бабу прогнал и на коленях приполз. — Старик покачал головой. — Так что ты как чувствуешь, так и делай. Захочешь простить — простишь. Захочешь выгнать — выгонишь. Ты тут главная, понимаешь? Не он, а ты.
— Понимаю. Потому что ты права, — Валентина кивнула.
Горло сжало, она не могла говорить. Села рядом со стариком на лавочку. Они молчали, глядя на закат. Где-то вдали слышался шум машин на трассе, пение птиц. Обычная весенняя вечерняя жизнь, которая шла своим чередом, не обращая внимания на чужие беды.
Наконец пришел поезд. Валентина попрощалась со стариком кивком головы, села в вагон. На этот раз она оказалась в плацкарте. Купе все были заняты. Нашла свое место — верхнюю полку, забралась туда и легла, уставившись в потолок. Поезд тронулся. Час пути. Валентина не спускалась, не ела, не пила. Просто лежала и думала. Вернее, пыталась не думать. Но мысли лезли сами, одна за другой.
Что она увидит дома? Может, действительно ничего. Может, Геннадий сидит перед телевизором с пивом, как обычно. Она ворвется как безумная, и он посмотрит на нее с недоумением: «Ты чего? С ума сошла?» Ей будет стыдно за свою подозрительность, за то, что поверила какой-то цыганке. А может, она увидит то, что разрушит всю ее жизнь.
Странно, но Валентина уже не боялась. Страх ушел где-то между Сенной и этим моментом. Осталось только холодное спокойствие. Она должна знать правду. Какой бы эта правда ни была.
Поезд прибыл на вокзал в половине седьмого вечера. Валентина спустилась с полки, взяла сумку и вышла. Народу было много, все толкались, спешили к выходу. Она шла медленно, будто плыла в каком-то густом тумане.
На привокзальной площади она поймала такси, назвала адрес. Водитель кивнул, включил музыку — что-то попсовое, навязчивое. Валентина попросила выключить, он пожал плечами и выполнил просьбу. Ехали в тишине. Знакомые улицы. Продуктовый магазин, где она покупает хлеб. Аптека, где берет лекарства для Геннадия. Школа, где она когда-то работала уборщицей, пока не перешла в детский сад нянечкой. Ее жизнь, знакомая до последнего угла.
Такси остановилось у подъезда. Валентина расплатилась, вышла. Постояла немного, глядя на окна своей квартиры на третьем этаже. Свет горел. Значит, дома.
Она вошла в подъезд. Пахло кошками и старой краской. Начала подниматься по лестнице. Ноги были ватными, но она заставляла себя идти. Первый этаж, второй, третий. Остановилась перед дверью. Достала ключи. Рука дрожала, никак не могла попасть в замочную скважину. Наконец справилась, повернула ключ. Щелчок. Дверь открылась.
Валентина вошла в прихожую тихо, стараясь не шуметь. Сняла туфли. Поставила сумку у стены. Прислушалась. Из кухни доносились голоса. Нет, не из телевизора. Живые голоса. Геннадий и кто-то еще. Женщина.
— Ну что ты волнуешься? — говорил Геннадий. — Она же до пятницы не вернется. Я тебе говорил. Мы можем не прятаться, не бояться. Наконец-то.
— Все равно страшно, — ответил женский голос. Молодой, звонкий. — Вдруг она раньше вернется?
— Не вернется. У нее мать больная. Она там неделю просидит минимум. А то и две.
— А потом что? Ты же обещал, что разведешься наконец. Сколько можно ждать, Гена? Я устала прятаться.
— Я разведусь, солнышко. Я же обещал. Просто надо правильно все сделать. Квартира на мне записана. Я ее продам. Тебе на свадьбу куплю что-нибудь красивое. А Валька пускай к своей мамке уедет. В Днепр. Там место есть. Она же тебе двадцать семь лет жизни отдала!
Женский голос вдруг стал тише:
— Тебе не жалко ее?
— Жалко. — Геннадий рассмеялся. — Конечно, жалко. Но что делать? Я ж не виноват, что с тобой встретился. Любовь — она такая. Не выбирает, когда приходить.
Валентина стояла в прихожей и слушала. Странно, но она не чувствовала ни боли, ни злости, ни обиды. Только пустоту. Огромную, всепоглощающую пустоту там, где раньше было сердце. Она сделала шаг вперед. Половица скрипнула. Голоса в кухне смолкли.
— Ты слышал? — спросила женщина испуганно.
— Наверное, соседи. — Геннадий встал. — Сейчас посмотрю.
Он вышел из кухни и замер, увидев Валентину. Лицо у него было как у привидения: белое, с вытаращенными глазами. Рот открыт, но ни звука. Секунд пять они смотрели друг на друга молча. Потом из кухни вышла она.
Девица лет тридцати, в джинсах и розовой кофточке. Крашеная блондинка с длинными волосами и густым слоем макияжа. Хорошенькая, в общем-то. Молодая. Валентина вдруг узнала ее. Это же Лена, дочка их соседки с пятого этажа. Та самая Леночка, которую она на руках качала, когда та была младенцем.
— Здравствуйте, — выдавила из себя Лена. — Мы не ждали.
— Вижу, — спокойно сказала Валентина. — Не ждали.
Она прошла мимо них на кухню. На столе стояли две тарелки с недоеденным ужином, две чашки с чаем, открытая бутылка вина. Уютная такая картина. Домашняя. Валентина обернулась к Геннадию.
— Значит, две недели? — Он молчал, только сглотнул. — Квартиру собрался продать, чтобы ей свадьбу устроить?
— Валя, я…
— Двадцать семь лет, Гена. Двадцать семь лет я тебя кормила, стирала, лечила. Двадцать семь лет ты был для меня всем. А я для тебя кем была? — Голос ее был спокойным, почти равнодушным. — Прислугой? Уборщицей бесплатной?
— Валя, не надо, — пробормотал он. — Мы же поговорим, все обсудим.
— Нет. — Она покачала головой. — Обсуждать нечего. Все уже ясно.
Она вышла в коридор, взяла сумку. Лена стояла у двери в кухню, опустив голову. Геннадий смотрел на Валентину растерянно, будто не понимал, что происходит.
— Ты уходишь? — спросил он. — Куда?
— Не знаю, — честно ответила Валентина. — Но не здесь же оставаться.
Она открыла дверь и вышла на лестничную площадку. Остановилась, обернулась.
— И знаешь что, Гена? Цыганка была права. Сюрприз действительно ждал меня дома.
Валентина спустилась по лестнице, держась за перила. Ноги подкашивались, но она заставляла себя идти ровно, не торопясь. Достоинство — вот что у нее осталось. Пусть он отнял все остальное, но достоинство она сохранит.
Выйдя на улицу, она остановилась. Куда идти? К матери в Днепр? Но мать больная, ей хватает своих проблем. К подруге Светке? Та живет в однушке с дочерью и внуком, места нет. В гостиницу? На гостиницу денег хватит максимум на неделю, а потом что? Валентина достала телефон, посмотрела на экран. Половина восьмого вечера.
Она набрала номер Светки. Та ответила после третьего гудка.
— Валька, ты чего не в Днепр?
