Валентина провела рукой по лицу. Опять слезы. Она думала, что уже выплакала все, но нет. Запас, видимо, неиссякаемый.
— Извините, — пробормотала она. — Просто накатило.
— Да ладно, бывает. — Женщина достала из сумки платок. Протянула. — Возьмите. Я всегда с собой ношу. Жизнь научила.
Валентина взяла платок, вытерла лицо. Женщина смотрела на нее с сочувствием.
— Мужик, что ли, бросил?
— Откуда вы знаете?
— А я по глазам вижу. У меня тоже первый муж бросил, когда мне тридцать пять было. С другой ушел, помоложе. Я тогда думала — все, жизнь кончена. Плакала месяц, похудела на десять килограммов. Хотела в окно выброситься.
— И что дальше?
— А дальше выбросила его вещи, а не себя. — Женщина усмехнулась. — Поняла, что жить-то хочется. Что у меня сын растет, работа есть, здоровье пока не подводит. Нашла другого мужика через пару лет. Того, который меня ценил. Прожили двадцать лет вместе, пока он не умер. Хороший был. Настоящий.
Валентина слушала и думала. Сможет ли она так же? Найдет ли в себе силы начать сначала? В пятьдесят один год, когда вся жизнь уже прожита, когда каждая косточка болит от усталости.
— А вы сколько с тем, первым, прожили? — спросила она.
— Двенадцать лет. Думала, навсегда. А он раз — и ушел. Зато второй муж оказался лучше во сто раз. Так что все к лучшему, как говорится.
Женщина допила чай, встала.
— Ну, мне пора. Поезд через десять минут. Вы держитесь там. Все образуется, вот увидите.
Она ушла, а Валентина осталась сидеть с ее платком в руках. «Держитесь. Все образуется». Легко говорить, когда твоя боль уже в прошлом. А когда она сейчас? Когда свежая и острая, как осколок стекла в груди?
Объявили посадку на ее поезд. Валентина взяла сумку, пошла к перрону. Народу было много, все толкались, спешили. Она нашла свой вагон, поднялась. Проводница, та же самая, что три дня назад, узнала ее и удивленно подняла брови.
— О, это опять вы. Ну что, как дела дома? Сюрприз оправдался?
Валентина коротко кивнула.
— Оправдался.
— И что теперь?
— А теперь еду к матери. Как изначально и планировала.
Проводница посмотрела на нее внимательно, потом сочувственно покачала головой.
— Понятно. Ну, крепитесь. Проходите, место ваше там же, где было.
Валентина прошла в купе. На этот раз оно оказалось пустым. Она села у окна, положила сумку рядом. Поезд тронулся. За окном поплыли знакомые пейзажи: вокзал, пятиэтажки, заводы, поля. Она уезжала из Киева. Из города, где прожила всю жизнь. Где встретила Геннадия, где работала, где было все, что составляло ее существование. Уезжала, сама не зная, вернется ли когда-нибудь.
Валентина достала из сумки термос со сладким чаем, который налила еще у Светки. Налила в крышку-стаканчик, сделала глоток. Горячо, сладко. Привычный вкус, который напоминал о доме. Но дома больше не было. Был только поезд, несущий ее в неизвестность.
В Днепр Валентина приехала поздно вечером. Мать встретила ее на вокзале. Маленькая, сгорбленная, с палочкой. Увидев дочь, заплакала. Они обнялись прямо посреди перрона, стояли так долго, не обращая внимания на толпу.
— Доченька моя, — шептала мать, гладя ее по спине, — бедная моя девочка.
В такси ехали молча. Мать держала Валентину за руку, время от времени сжимая пальцы. Говорить не надо было, она все понимала. Материнское сердце чувствует боль ребенка, даже если этому ребенку уже за пятьдесят.
Квартира матери была маленькой, но уютной. Две комнаты в старом доме на окраине. Пахло лекарствами и пирогами. Мать, несмотря на больное сердце, испекла пирог с капустой — любимый валентинин.
— Садись, поешь, — сказала она, накрывая на стол. — Худая какая стала. Небось эти дни ничего не ела толком.
Валентина послушно села. Мать положила ей кусок пирога, налила чаю. Сама села напротив, смотрела, как дочь ест. Пирог был вкусный, теплый, рассыпчатый. Валентина ела и чувствовала, как внутри что-то теплеет. Не боль уходит — нет, боль осталась. Но становилось чуть легче.
— Спасибо, мам, — сказала она тихо.
— Да что ты, милая. Ты моя дочь. Куда же тебе еще ехать, как не к матери? — Она помолчала, потом добавила: — Я всегда знала, что с этим Геннадием плохо кончится.
— Почему же ты молчала?
— А что я скажу? Ты его любила. Если бы я начала против него говорить, ты бы обиделась. Отдалилась. Мать должна быть рядом с дочерью, что бы ни случилось, а не читать нотации.
Валентина допила чай. Мать убрала со стола, показала дочери комнату.
— Это будет твоя. Тут диван раскладной, постель свежая. Располагайся. А утром поговорим.
Но утром говорить не пришлось. Валентина проснулась от звука голосов на кухне. Оделась, вышла. Мать сидела за столом с соседкой, тетей Ниной, полной женщиной лет шестидесяти с крашеными рыжими волосами.
— О, а вот и она! — Тетя Нина повернулась к Валентине. — Здравствуй, девонька. Слышала я про твою беду. Твоя мама рассказала. Мужики — они такие, подлецы, все до одного.
Валентина кивнула, села за стол. Мать налила ей кофе.
— Ниночка зашла молока принести, — объяснила мать. — Я ей про тебя сказала. Она в курсе.
— В курсе, в курсе, — подтвердила тетя Нина. — И знаешь, что я скажу? Правильно ты сделала, что от него ушла. Такие мужики не исправляются. Мой первый тоже налево ходил. Я прощала, а толку… Он все равно в итоге ушел. К той, с которой изменял. Прожили они три года вместе. Потом она его выгнала. Вот он и ходил потом под окнами, просился обратно. А я не взяла. Гордость не позволила.
— И правильно сделала, — вставила мать. — Нечего таких обратно брать.
— Вот именно. — Тетя Нина отпила чай. — А ты, Валя, молодая еще. Вся жизнь впереди. Найдешь себе другого, получше.
Валентина промолчала. Другого. В пятьдесят лет. Когда лицо покрылось морщинами, руки огрубели от работы, а душа болит так, что жить не хочется. Кому она нужна такая?
Тетя Нина ушла через полчаса, пообещав зайти еще. Мать начала готовить обед — суп и котлеты. Валентина предложила помочь, но мать отказалась.
— Сиди, отдыхай. Ты и так измучилась. Я сама справлюсь.
Валентина прошла в свою комнату, легла на диван. Включила телефон. За ночь пришло еще семь сообщений от Геннадия. На этот раз она решила прочитать. Может, он хоть извинится по-человечески?
Первое сообщение: «Валя, я знаю, что ты злишься, но давай поговорим. Нельзя же так сразу все рушить».
Второе: «Ты не понимаешь. С Леной ничего серьезного. Это просто так, от скуки».
Третье: «Я же не виноват, что влюбился. Это случилось само».
Четвертое: «Ты вообще где? Светка мне ничего не говорит. Позвони хотя бы, дай знать, что жива».
Пятое: «Валя, ну хватит дуться. Приезжай, все обсудим. Может, я и виноват, но ты тоже не святая была».
Шестое: «Квартира моя, между прочим. Родители мне оставили. Так что ты подумай, прежде чем со мной связываться».
Седьмое: «Ладно, делай как знаешь. Я свою жизнь строить буду. Лена — хорошая девушка. Она меня ценит».
Валентина читала и чувствовала, как внутри закипает не боль — злость, ярость даже. «Он виноват, но она тоже не святая». «Квартира его». «Лена его ценит». Она набрала сообщение:
«Геннадий, оставь меня в покое. Я не хочу ни говорить с тобой, ни видеть тебя. Живи с Леной и будь счастлив. А я сама разберусь со своей жизнью».
Отправила и заблокировала его номер окончательно. Полегчало. Не сильно, но хоть что-то.
Она встала, подошла к окну. Вид открывался на двор: детская площадка, несколько скамеек, старые тополя. Дети играли в песочнице, мамы сидели рядом, болтали. Обычная жизнь маленького города.
— Валь, обедать! — позвала мать из кухни.
Они ели молча. Суп был наваристый, душистый. Котлеты — сочные. Мать готовила прекрасно, всегда готовила. Валентина научилась у нее всему — и шить, и готовить, и дом вести. А Геннадий это ценил? Нет. Принимал как должное.
— Мам, — сказала Валентина, откладывая ложку. — Можно я у тебя поживу какое-то время? Работу здесь поищу, на ноги встану, потом уже решу, что дальше делать.
— Конечно, можно. Живи сколько хочешь. Мне только лучше будет, не так одиноко. — Мать взяла ее руку. — Ты моя дочь. Мой дом — твой дом.
Валентина почувствовала, как на глаза снова наворачиваются слезы. Но сдержалась. Хватит плакать. Надо действовать.
После обеда она вышла погулять. Город был маленький, провинциальный. Магазины старые, дома облезлые, дороги разбитые. Но был в нем какой-то покой, которого Валентина не чувствовала в Киеве. Здесь никто не спешил, не толкался. Люди шли неторопливо, здоровались с каждым встречным. Валентина дошла до центра, где был небольшой парк, села на скамейку у фонтана. Фонтан не работал — еще рано, апрель только. Но вокруг уже зеленела трава, распускались почки на деревьях. Весна. Новая жизнь природы. А у нее — конец старой жизни.
— Девушка, не подскажете, как пройти на улицу Соборную? — раздался голос.
Валентина подняла голову. Перед ней стоял мужчина лет пятидесяти пяти, в очках, с седыми волосами. Одет скромно, но чисто: джинсы, куртка, рубашка.
— Соборная… — Валентина задумалась. — Отсюда надо направо, потом через два квартала налево. Там будет аптека, за ней Соборная.
— Спасибо большое. — Он присел на край скамейки. — Устал что-то. Ноги уже не те. Можно, минутку посижу?
— Конечно.
Они сидели молча. Потом мужчина достал из кармана пачку мятных конфет, протянул:
— Угощайтесь.
— Спасибо. — Валентина взяла конфету, развернула, положила в рот. Сладко, освежающе.
— Вы местная? — спросил мужчина.
— Не совсем. Я здесь выросла, но много лет жила в Киеве. Вот вернулась к матери.
— Понятно. А я приехал работать. Меня перевели сюда. Учитель я, физик. В местной школе место освободилось, вот и согласился. В Киеве жить дорого стало, пенсия маленькая, а тут хоть жилье дают служебное.
— Учитель, — повторила Валентина. — Хорошая профессия. Трудная.
— Правильно, — поправил он. — Но любимая. Я сорок лет детей учу, представляете? Сорок лет.
— Большой срок.
— Большой. — Он помолчал, потом добавил: — Жена недавно умерла. Рак. Два года боролась, а потом… Ну, вы понимаете. Остался один. Дети взрослые, своя жизнь у них. Я и решил: надо что-то менять, а то с ума сойду от одиночества. Вот и согласился на перевод.
Валентина посмотрела на него. Простое, усталое лицо. Добрые глаза за стеклами очков. Руки рабочие, в мозолях от мела. Человек, который всю жизнь отдал делу, а в итоге остался один.
— Мне очень жаль, — сказала она искренне.
— Спасибо. — Он встал. — Ну, мне пора. Надо найти эту Соборную, а то квартиру показывать будут. Приятно было познакомиться.
— И вам.
Он ушел, а Валентина осталась сидеть. Думала о том, что жизнь у всех разная, но боль одна. Кто-то теряет любимых из-за смерти, кто-то из-за предательства. А результат один: остаешься один на один со своей болью.
Вечером, когда она вернулась домой, мать сказала:
