До моей казни оставалось меньше четырёх часов, когда в дверях камеры появился начальник тюрьмы, полковник Тарасов. Это был седой человек с усталым лицом и тяжёлым взглядом, который видел слишком много смертей за свою долгую карьеру в пенитенциарной системе. Он спросил о моём последнем желании, и я ответил без колебаний, что хочу увидеть Рекса, мою немецкую овчарку, в последний раз перед концом.
Тарасов приподнял бровь, явно удивлённый, что я не попросил особый ужин или телефонный звонок родным, но молча кивнул и пообещал организовать эту встречу. Через сорок минут конвоиры вывели меня во внутренний двор тюрьмы — мрачное бетонное пространство, окружённое серыми стенами с колючей проволокой наверху, типичное для наших исправительных колоний строгого режима.
Холодный утренний ветер продувал мою старую тюремную робу насквозь, и я зябко поёжился, глядя на массивные железные ворота. Рядом стоял чёрный внедорожник с глухой тонировкой стёкол, слишком дорогой и совершенно неуместный в этом унылом казенном месте. У капота, небрежно прислонившись к полированному металлу, стоял мужчина в безупречном тёмном костюме.
И даже на значительном расстоянии я мгновенно узнал прокурора Ивана Харченко, того самого человека, который семь лет назад добился для меня высшей меры, выступая в суде с такой яростью и убеждённостью, словно я лично отнял у него что-то невероятно ценное. Его присутствие здесь, в день исполнения приговора, не удивило меня, ведь он всегда был человеком, который любил доводить свои дела до логического конца и лично убеждаться, что справедливость в его понимании восторжествовала.
Лязг металлических ворот заставил меня резко обернуться, и я увидел, как охранник ведет на коротком поводке крупную немецкую овчарку. Рекс очень сильно постарел за эти годы вдали от дома: его когда-то блестящая черно-рыжая шерсть заметно потускнела, морда покрылась густой сединой, а походка выдавала тяжелую хромоту на заднюю лапу, которая осталась после той страшной ночи семь лет назад. ..
