Харченко дёрнулся вперёд, истерично крича: «Уберите эту бешеную псину от моих вещей!», но охранники смогли удержать прокурора на месте. Рекс с силой вытащил из разорванного кармана что-то маленькое и блестящее, оно вылетело из его пасти и со звоном упало на асфальт прямо у ног полковника Тарасова.
Начальник колонии наклонился и поднял серебряный медальон на тонкой цепочке — старинное украшение, лишь слегка потускневшее от времени. Тарасов открыл крышку, и я увидел, как меняется выражение его лица. Внутри была крошечная фотография, немного выцветшая, но всё ещё различимая: моя жена счастливо улыбалась с этого снимка.
Я прекрасно знал этот медальон, каждую его царапинку, ведь сам подарил его ей на нашу пятую годовщину свадьбы. Он пропал именно в ту ночь убийства, но следствие так и не смогло его найти, списав всё на грабёж.
Тарасов медленно повернулся к Харченко, держа улику на раскрытой ладони, и его голос стал холодным, как лед: «Гражданин прокурор, во время следствия вы утверждали, что грабитель вынес все ценности и сдал их в ломбард, вы лично курировали этот аспект дела.
Объясните нам, откуда оказался личный медальон жертвы в ваших вещах спустя семь лет, почему вы хранили его и почему решили увезти с собой именно сегодня, в день казни?».
Я видел, как Харченко сломался прямо на наших глазах: его плечи поникли, руки бессильно повисли вдоль тела, и когда он поднял голову, в его глазах больше не было прежней самоуверенности.
Он смотрел прямо на меня, и в этом взгляде была странная смесь лютой ненависти, глубокого отчаяния и какого-то облегчения, словно он устал нести этот тяжкий груз все эти годы. Его голос сорвался в истеричный крик: «Она не заслуживала такого ничтожества, как ты!
Я любил ее ещё с университета, предлагал ей все, что у меня было: блестящую карьеру, деньги, высокое положение в обществе, а она выбрала тебя, обычного инженера с мизерной зарплатой!». Он перевел дыхание и добавил с горечью: «Она смеялась надо мной, говорила, что между нами никогда ничего не было и не будет, что я ей противен».
Он замолчал, тяжело и прерывисто дыша, а потом продолжил тише, словно говоря уже сам с собой: «Я пришел к ней в тот вечер, когда тебя не было дома, хотел поговорить в последний раз, убедить ее дать мне хоть один шанс, но она снова мне отказала.
Сказала, что никогда не любила меня и никогда не полюбит, что хочет, чтобы я навсегда оставил ее в покое. Я не помню точно, как это случилось, помню только пелену перед глазами, как схватил нож с кухонного стола в порыве безумной ярости, как она кричала и пыталась убежать. …
