Муж швырнул мое домашнее рагу в мусорку прямо на работе. «Селючка! Позоришь меня своей деревенской бурдой!» — прокричал он. Владелец компании увидел это, достал контейнер, попробовал и уставился на него. Когда он заговорил, глаза у него стали как блюдца от удивления.
В три часа ночи на тесной кухне съемной двушки в спальном районе Днепра Есения стояла над плитой, помешивая густой соус деревянной ложкой, которую еще мама привезла из Петриковки. Та самая ложка с петриковской росписью по краю, стершейся от времени и сотен прикосновений, но все еще хранившая тепло родных рук. Баранина томилась на медленном огне, отдавая сок морковной подушке, и по квартире плыл тот самый запах из детства, из маминых рук, из праздников, когда вся родня собиралась за длинным столом, а дядя Петро доставал баян.
Бабушка тогда плакала от счастья, глядя на внуков. Она купила это мясо вчера на рынке «Озерка», долго выбирая куски, щупая, принюхиваясь, торгуясь с усатым продавцом, который в конце концов махнул рукой и скинул еще полтинник. Все равно отдала половину своих карманных денег — тех крох, что Толя выделял ей на женские мелочи, — но сегодня был особенный день.
Мужа повысили до коммерческого директора, и разве можно было экономить на таком празднике? Есения зачерпнула соус краем ложки, подула, попробовала. Вкус получился тот самый: насыщенный, с легкой сладостью от долго томленной моркови, с глубиной, которую давали правильные специи и часы терпеливого ожидания у плиты.
«Доченька, — говорила мама незадолго до смерти, когда они вместе готовили это блюдо на ее последний юбилей, и руки у нее уже дрожали от слабости, но голос оставался твердым, — в рагу душу вкладывать надо. Кто с любовью поест, тот любовью и ответит». Рецепт передавался по женской линии из поколения в поколение. От прабабушки Мотри, пережившей войну и голод, к бабушке Клавдии, к маме Раисе Мыкитивне.
И теперь — к ней, последней хранительнице семейной тайны. Есения помнила, как семь лет назад Толя приехал свататься в их поселок Петриковка — робкий еще, в дешевом костюме с чужого плеча. Он съел три тарелки и сказал, глядя на нее сияющими глазами: «Женюсь хотя бы ради этого рагу». Она тогда рассмеялась, думала, что шутит. Влюблен же, какое там рагу, когда он смотрит так, что сердце замирает!
Теперь понимала: он и правда женился «хотя бы». Есения аккуратно уложила готовое блюдо в контейнер, добавила рассыпчатый рис, украсила веточкой укропа с подоконника — того самого, что она вырастила из семян, привезенных с маминого огорода. Завернула все в чистое кухонное полотенце, чтобы еда оставалась теплой до обеда.
В шесть утра Анатолий появился на кухне в новом костюме, на который ушла его месячная зарплата еще до повышения, и Есения невольно залюбовалась им. Высокий, статный, с уверенной осанкой, совсем не похожий на того застенчивого парня из Петриковки, который краснел, когда она брала его за руку. Запах дорогого одеколона ударил ей в нос, перебивая аромат специй, агрессивно заполняя пространство их маленькой кухни.
Она поморщилась, но тут же улыбнулась, протягивая мужу чашку черного кофе — крепкого, без сахара, как он любил. «С первым днем тебя, коммерческий директор! Надо же! Мама бы гордилась!» Он даже не поднял глаз от телефона, листая рабочий чат, и Есения заметила, как быстро бегают его пальцы по экрану.
Плечи под дорогой тканью пиджака были напряжены. «Угу», — буркнул он. «Я тебе обед собрала!» — Есения указала на контейнер, чувствуя, как в груди разливается тепло от предвкушения его радости. «С трех ночи готовила, представляешь? Мамино рагу, твое любимое».
Лицо Анатолия исказилось так, точно она сообщила о смерти родственника. Брови сошлись к переносице, губы сжались в тонкую линию, и в глазах мелькнуло что-то похожее на отвращение. «Ты чем вообще думала?» — Он наконец посмотрел на нее, и в этом взгляде не было ничего от того парня, который когда-то просил добавки.
«От тебя за километр несет этим луком, а я только костюм из химчистки забрал», — продолжил он. «Толь, контейнер же герметичный, запах не…» — попыталась оправдаться она. «Я сегодня обедаю с советом директоров!» — перебил он, повышая голос так, что она вздрогнула и отступила на шаг…
