«Вкус должен быть идеальный, один в один. Если облажаешься — развод. Я не шучу». Есения хотела ответить, хотела закричать ему в лицо, швырнуть эту проклятую маску обратно, сказать, что она все слышала. Но годы молчания парализовали ее волю.
Еще до рассвета она стояла перед зеркалом в ванной, разглядывая свое отражение в белой поварской форме, которую Анатолий где-то раздобыл. Великоватая на размер, с рукавами, которые приходилось подворачивать, она делала Есению похожей на ребенка. Но это была не игра, а мучительный спектакль.
«Входим через черный ход, — инструктировал Анатолий, не отрываясь от телефона. — Ты поднимаешься на грузовом лифте, я — на обычном. Идешь сразу на кухню для руководства, готовишь, подаешь, молчишь». Есения надела медицинскую маску, натянула поварской колпак и посмотрела на себя.
Служебный вход оказался узким коридором мимо картонных коробок и мусорных баков. Грузовой лифт пах машинным маслом, и Есения поднималась одна, сжимая в руках сумку с ингредиентами. Кухня для руководства была другим миром: мраморные столешницы, оборудование из нержавейки.
Она достала ингредиенты: свежую баранину, купленную вчера вечером на рынке на последние деньги, лук, морковь, чеснок. И старую жестяную коробку из-под монпансье — советскую еще, с полустертой картинкой леденцов на крышке. Внутри хранилась мамина секретная смесь специй.
Есения начала резать лук, и слезы потекли неконтролируемо. От воспоминаний, от боли, от маминого голоса, который звучал в голове так ясно, будто Раиса Мыкитивна стояла рядом: «Доченька, готовь с душой. Если сердце болит, рагу будет горьким».
Дверь кухни распахнулась, и Есения вздрогнула, думая, что это Анатолий. Но на пороге стоял седой мужчина — Вениамин Семенович Златоренко. Он глубоко вдохнул аромат, наполнивший кухню, и жесткие черты его лица разгладились. Его взгляд остановился на старой жестяной коробке.
«Повернитесь, — сказал он наконец, и голос прозвучал глухо. — И снимите маску, пожалуйста». Есения медленно обернулась, дрожащими пальцами стянула маску, потом колпак. Ее лицо — простое, без косметики, заплаканное — оказалось перед ним.
«Ты не она. Слишком молода. Откуда у тебя этот рецепт? — спросил он, не отрывая взгляда от жестянки. — Откуда эта коробка?» «От мамы, — ответила Есения. — Она умерла три года назад. Это ее коробка. Она всегда хранила в ней смесь специй».
«Она его «На счастье» называла?» По щекам Вениамина Семеновича текли слезы. «Как звали твою мать?» «Раиса. Раиса Мыкитивна Колос. Она в Петриковке жила, потом в девяностые в Днепр перебралась, на пристани работала, еду продавала».
Имя взорвалось в тишине кухни, и Златоренко закрыл глаза. «Тридцать лет назад, в девяносто четвертом, я был полным банкротом. Партнеры кинули, жена ушла. Ночевал в Речпорту. Лишь одна женщина не смотрела на меня как на мусор. Та, что торговала едой на пристани».
«Каждый вечер давала тарелку горячего рагу. Бесплатно. Говорила: «Ешь, сынок. Жизнь — как колесо». И специи хранила в такой же коробке. Я эту картинку на всю жизнь запомнил». Есения прикрыла рот ладонью. «Это была моя мама…»..
