Так и убежит через неделю, — покачала головой женщина.
— Кто сказал, что у меня вообще он будет? — Вика сложила на груди руки.
— Ну как же это? — Ольга всплеснула руками. — А семья? Рано или поздно захочется тепла, уюта, деток понянчить.
— Фу, гадости какие! — скривилась Вика. — Я на тебя насмотрелась. Спасибо, не надо. В жизни куда больше интересных вещей, нежели обстирка мужика и кормежка младенца.
Разговор был исчерпан. Ольга много раз спрашивала себя, почему дети выросли противоположностью тому, какими она их воспитывала. Вместо любви, понимания и уважения в каждом бурлили эгоизм и самолюбие.
Даниил остался служить по контракту и поступил на заочное отделение в вуз, чтобы претендовать на офицерское звание в будущем. Он почти не звонил, а поднимая трубку, отмахивался, что ему некогда разговаривать.
Виктория к окончанию школы вплотную занималась собственной внешностью, а не оценками и подготовкой к экзаменам. Она подрабатывала в разных местах, чтобы делать татуировки и модную стрижку. О первом Ольга долгое время не знала. Второе принимала с натяжкой, успокаивая себя тем, что волосы не зубы — отрастут. Картинку на теле дочери она увидела, когда уже было поздно. Из-под рукава футболки выскочил кусок «работы».
— Что? — ехидно спросила Вика, глядя, как мать с ужасом уставилась на ее руку. — Хочешь посмотреть целиком?
Девушка задрала рукав, и на Ольгу взглянул оскаленный дракон в пестрых цветах и ярких пятнах.
— Ну зачем, зачем, скажи мне? — женщина расстроенно присела на табурет.
— Мне так захотелось. — Вика пожала плечами. — Нравится?
— Неправильно это, — забормотала Ольга. — Клеймо на всю жизнь для девочки. Тебя воспринимать будут как сама знаешь кого. Порядочному парню не нужны раскрашенные.
— Мама, — рявкнула Виктория, — уже миллион раз спорила и в миллион первый раз поспорю. Это в твоем детстве татуировки делали только зэки и девушки легкого поведения. Это в твоей молодости нужно было выучиться, выйти замуж и обязательно родить. Это в твоей картине мира девочки носят платья, а мальчики — штаны. Как мне надоели твои нотации!
Она швырнула в стену грязную тряпку, которой вытирала стол, и убежала к себе. А вечером Вика демонстративно вывалила на ковер перед матерью изрезанные юбки и платья.
— Теперь при всем желании ты не заставишь меня это надеть. — Она гневно пинала ногами ворох тряпья. — В печи я видела эти традиционные женские ценности.
Ольга уже не спорила. Дочь изводила ее своим поведением, выпивала как стакан воды досуха. Она только торопливо утерла слезу, увидев в охапке лохмотьев голубое платье, которое купила дочке для выпускного.
Изредка в гости к Ольге приходила соседка, Клавдия Ивановна, — бодрая бабулька, которая тоже сама подняла двоих детей, обрабатывала каждый сезон огород и держала птицу. К тете Клаве Вика относилась снисходительно: та могла угостить вареньем, не допрашивала, не учила. Люба часто играла с внуками соседки и тоже воспринимала ее хорошо.
— Что-то ты, Оленька, совсем осунулась. Пора тебе с этой кухней увольняться, — мешая ложечкой чай в кружке, говорила тетя Клава.
— Да куда тут уволишься? — отмахивалась Ольга.
— А помощницы на что? Вон, целых две растет. — Клавдия кивнула на фотографии девочек в рамках на стене.
Ольга крутила в руках кружку и вглядывалась в плавающие чаинки.
— Клав, мне кажется, мои дети меня не любят, — выдохнула она. — Что я делаю не так?
— Да полно, — тетя Клава замахала руками. — Все дети любят своих родителей, и твои любят. Ты же столько для них делаешь.
— Так вот и я ж о чем, — кивнула Ольга.
Клавдия Ивановна взяла из вазочки конфету и зашуршала фантиком.
— В ребенке индивидуальность принимать нужно. Его взгляд на мир поощрять, направлять только немного, поддерживать, — забормотала она.
— Да как принимать, если они себе жизнь ломают, будущую?! — В сердцах Ольга стукнула кулаком по столу так, что пролила чай.
— Но это их жизнь, и от всех ошибок ты их не оградишь, — успокоила ее Клавдия, помогая вытереть лужу на клеенке. — А мир меняется, и они меняются. Ты вот их принятию и учишь, а сама что?
Ольга вдруг застыла. Слова соседки больно ткнули ей в душу, но признать это было не по силам. Женщина старалась быть заботливой матерью с той позицией, которую сама видела в детстве и которую считала правильной.
— У меня вот двое мальчишек, — Клавдия села обратно. — Так что ты думаешь? И пили, и курили в молодости, и по гулянкам ходили, и двойки домой приносили. Зато сейчас вон оба красавцы, оба семейные, внуков на выходные мне привозят. Настоящие мужики выросли.
Соседка задорно хлопнула по скатерти ладонью.
— Я их ругала, конечно, по-хорошему, но право на ошибки и шишки оставляла, — продолжала женщина. — Нахамил друзьям — получил от них по шее. Водку попробовал — пусть поплохеет так, чтоб подбило. Так оно и воспитывается, только на собственной шкурке они понимают.
— Я так не могу, — покачала головой Ольга.
Соседка примирительно взяла ее за руку.
— Оленька, пусть не можешь, главное — ты их любишь и хочешь для них лучшего. Они повзрослеют, потом поймут. А сейчас пусть ерничают, не принимай близко к сердцу, будь выше детских выкрутасов. Им нужно себя показать, хвост павлиний расправить. Пускай!
Ольга вспомнила татуировку дочери, капризы и холодность сына и никак не могла понять, как можно спокойно реагировать на такое отношение от близких людей. Хотя именно на этом настаивала сердобольная соседка. Парадокс, не иначе.
Виктория умотала в столицу с каким-то хахалем в восемнадцать, изрядно попив крови у матери. Учиться она не хотела, зато окончила какие-то курсы по управленческой деятельности и менеджменту. Ольга много раз заводила с дочерью беседы о необходимости нормального образования, но все было как об стенку горох. Вика придерживалась иного мнения и упрямо продолжала разносить стандартизированный женский образ в пух и прах.
Люба тоже подрастала, и поначалу Ольга считала ее милым и покладистым ребенком. Она не была бездушной и самовлюбленной, как брат, не была эгоистичной и изворотливой, как сестра, помогала по дому, хоть и нехотя готовила и убиралась. Только вот с четырнадцати лет в голове у Любы были исключительно гулянки и мальчишки. Она частенько прогуливала школу, бегала на свидания, крутилась то с одним ухажером, то с другим. Учителя звонили Ольге с допросами и просьбами повлиять на дочь. Бесполезно. Однажды Люба долго терпела нравоучения матери, а потом выдала: «Я молодая, хочу веселиться, а не над книжками плесенью порастать».
Ольга выпала в осадок от такого заявления. Если у Даниила и Вики хотя бы были цели и желания, пусть и не совсем подходящие под «золотой стандарт», то Люба была близка к повороту на кривую дорожку.
Так и случилось. Однажды Ольга нашла у дочери пачку сигарет в потайном кармане куртки. Тогда она ворвалась к ней в комнату и выдернула Любу прямо из-под одеяла сонную.
— Курить вздумала! — кричала на нее Ольга. — Мне пепельница не нужна дома!
Она схватила со стула ремень от сумки и ударила им защищавшуюся дочку. Ольга никогда не била детей, разве что в детстве могла слегка шлепнуть, а тут она словно сорвалась. Будто в этом ударе она обрушила весь свой гнев за троих на одну. Ольга после не раз корила себя за этот срыв, а в голове крутились слова сына: «Любка, непутевая юбка».
Тогда Люба четыре дня не разговаривала с ней. Курить не бросила, но прятать стала лучше — назло. А еще перестала вовсе делать что-то по дому — тоже назло.
В компании у нее был парень-сорванец, одиннадцатиклассник и красавец, из той породы, которая сводит с ума девочек до двадцати. Люба не стала исключением и ушла в роман с головой. Мишка учился на тяп-ляп, зато тайком катал ее на папиной «девятке» по ночам. Научил наливать пиво без пены и всегда рассказывал о каких-то мутных делишках с пацанами. Люба была под впечатлением и мечтала убежать с возлюбленным на край света.
Так вечером мать и застала их целующимися под вишней у дома, когда возвращалась с работы. Мишку и его семейство Ольга знала прекрасно: редкие заработки где придется; отец — любитель заложить за воротник, мать — сплетница. Любу она выдернула под локоть прямо из объятий кавалера.
— Мама, да что ты лезешь вечно ко мне! — вспылила дочь.
— Тебе учиться надо, а не с этим прохвостом обниматься по углам, — рассвирепела в ответ Ольга.
— Я сама разберусь. Свою жизнь ты не пожила, дай другим пожить.
— Ты разберешься, что гулящей девкой станешь!
Ольга чувствовала, что голос ее срывается на хрип, а лицо пылает от гнева и беспомощности. Как можно было принять такое? Как можно было принимать осознанное коверканье жизни своим собственным ребенком?
