— Муж работал, получал хорошо, нам хватало, но требовал идеальной чистоты и хозяйственности. А я с радостью впахивала как лошадь на домашних хлебах. Любила сильно, ловила редкие моменты нежности от него после упреков за грязные столы или невкусные котлеты. Считала, что сама виновата: вот не потрудилась, не доглядела. Потом родился сын, и я ушла в материнство, стала растить себе отраду. Только плохое прилипает легче и быстрее, мы же все знаем. И вот вместо доброго сыночка росла копия мужа, которая считала, что женщина только должна. Ох, бедная его жена сейчас, бедная девочка, как же я виновата перед ней… — Ольга снова зашмыгала носом и торопливо вытащила салфетку из салфетницы.
— Вы ни при чем, — осторожно вмешалась Тамара. — Вы делали все, чтобы ребенок рос счастливым. Дурной пример и дурное воспитание сыграли роль.
— Я хотела вырастить сына благородным, добрым и справедливым человеком, как его дедушка, — пояснила Ольга со вздохом. — Как жаль, что он так мало времени провел с внуком и рано ушел. Если бы было иначе…
— Если бы…
— Моя любовь, забота и участие воспринимались как должное что мужем, что позже сыном. Это я спустя много-много лет поняла. А тогда ошибок своих не видела и… наделала их же с дочерьми.
Жорик смешно задремал в коляске, раскинув ручки. Ольга привстала, чтобы прикрыть малыша одеялом. Тамара не мешала ей.
— Когда я забеременела Викулей и муж потребовал от меня участия в семейном бюджете, я сломя голову побежала работать, куда взяли. Мы же семья. Хотя морально он меня съедал каждый божий день. А потом я узнала, что изменяет. Проплакалась матери, искала поддержки. Она сказала: «У всех так, терпи. Главное — дети, погуляет и вернется». Так я и узнала, что не таким уж благородным человеком являлся мой собственный отец. Просто мать была мудрой и делала все, чтобы я видела идеальную картинку.
За окном уже стемнело. В стекла стал накрапывать мелкий октябрьский дождик. У соседей через два дома зачем-то громко орал петух. Тамара задернула шторы и осторожно унесла уснувшего Жорика в комнату, чтобы уложить в постель, пообещав, что скоро вернется. Когда новая соседка осторожно, на цыпочках прошла в кухню, Ольга уже заваривала чай второй раз.
— И я сделала новую глупость, — продолжала хозяйка дома. — Я простила его, как и говорила мать. А что? Молодая, наивная, двадцать шесть лет всего лишь было. Муженек понял, что имеет надо мной полную власть и может в любой ситуации оставаться безнаказанным. Он придирался за каждую соринку, за мятое белье, за бардак от детей. А я покорно терпела и только себя ругала, что плохая хозяйка, плохая мать, плоха как женщина. И тут третья беременность. Я решила оставить, надеясь на чудеса в очередной раз, но нет. В воспитании девочек муж был строже, ругал за любое неподчинение, даже совсем кроху Любу. А я зачем-то поддакивала. Засоряла им головы мужеством, правильностью, «мудроженственностью». Ох, если б я только поняла раньше, если бы поняла…
Ольга воздела глаза к потолку и часто заморгала, останавливая слезы.
— А когда муж разбился с любовницей, как я потом узнала, будто веревка на шее моей ослабла. Я сама удивлялась, что вроде должна грустить и плакать, а нет. Хотя пришлось больше работать, я радовалась. Но пока только тому, что больше никто не будет приходить ко мне в кровать из-под чужой юбки. Тихое унижение ушло, и глаза стали проясняться. Но я по-прежнему жила по вдолбленным матерью устоям: женщине нужна семья, любящий муж, свой уголок. Пыталась привить это дочкам. Да прививалось, что теперь они обе видят во мне врага, а сын так вообще — человека второго сорта.
Тамара придвинулась ближе и легко обняла Ольгу, у которой дрожали плечи.
— Я так хотела вырастить милых, ласковых девочек, а вырастила своими навязываниями эгоистку и гуляку. Знаешь, Томочка, что самое грустное в этой истории? Что поняла я свои ошибки, только когда они все уехали. А я — стареющая, одинокая и никому из них не нужная.
— Ольга Сергеевна, не нервничайте так. — Спокойные поглаживания Тамары по спине успокаивали. — Все люди ошибаются, но нет таких ошибок, которые нельзя было бы исправить. Вы делали то, что умели, любили и заботились о них так, как могли и знали. Я уверена, что стоит поговорить с каждым, и все еще можно спасти.
— Ох, моя дорогая, ты думаешь, я не пыталась, когда осознание меня накрыло? — вздохнула Ольга. — Я звонила, писала, приглашала в гости. Они отмахивались, говорили, что заняты. Единственное, чего я добилась, — пара встреч с внуком и деньги на лекарства и врачей. Я решила сама поехать к ним, но меня остановили. Я терпела, пыталась понять, оправдать их, но знала, что обманываю себя. Меня жгло это чувство беспомощности перед теми, кого я сама и сотворила. И я сломалась. Да, стала пить. Только так у меня получается хоть ненадолго притупить боль от того, что я не нужна своим детям.
— Вы всю жизнь отдавали себя и свою радость окружающим: мужу, детям, чужим людям. А по-настоящему хоть раз были счастливы? — осторожно спросила Тамара.
— Я не помню… — Женщина долго молчала, прежде чем ответить. — Я радовалась за оценки сына, за успехи мужа, за то, что дети хорошо едят и не болеют.
— Это не то, — сказала Тамара. — Хотя как мама я вас понимаю. Тоже радуюсь, когда Жорик ест и спит хорошо, но это другое. Когда вы радовались за себя, внутренне, искренне, были счастливы?
На этот раз Ольга долго молчала, пытаясь выискать в памяти такое давнее, забытое чувство. И нашла его только в детстве, когда мама принесла ей маленького котенка с работы. Оля тогда долго играла с ним, лелеяла и гладила зверушку.
— Мне кажется, я давно забыла, что это такое, — ответила она тихо.
— Многие люди забывают, но это очень важно — сохранять умение радоваться в любом возрасте, — улыбнулась Тамара. — Давайте учиться заново.
— Давай.
— И пожалуйста, зови меня просто Ольгой.
Женщина тоже слабо улыбнулась в ответ.
— Спасибо.
«Наверняка соседка знает, кто эта Тамара», — рассуждала Вика, сидя в такси, в очередной раз ругаясь на отсутствие асфальта и грязь родного городка.
Когда запал на ругань у нотариальной конторы иссяк, троица решила ехать к тете Клаве. Она звонила с печальной вестью, она же часто приходила к матери, и ее подпись была на конверте с завещанием. Вика, Люба и Даниил сошлись во мнении, что для начала расспросить нужно именно ее.
Времени было немного. Каждого ждали в городе свои дела. Хотелось быстрее решить возникшие сложности, но не тут-то было. Мало того что обстановка стала напряженной, так еще и периодические шуточки и язвительные подколки друг друга подливали масла в огонь.
Соседку они застали дома. Вика, не церемонясь, затарабанила кулаком прямо в калитку. Тетя Клава вышла.
— Здравствуйте, здравствуйте! — приветствовала она нежданных гостей, по-молодецки подбоченясь. — А я-то все жду, гадаю: когда, когда ж вы объявитесь, бессовестные?
— Клавдия Ивановна, давайте без нравоучений. — Вика поморщилась и попыталась пройти за калитку.
Тетя Клава отставила в сторону тяпку, преградив девушке дорогу.
— Это ж совсем совести у вас нет, что к матери на похороны не приехали, а едва завещание вскрыли, так и прискакали. — Соседка продолжала отчитывать стоящих у забора брата и сестер.
— Так по закону положено! — Даниил не выдержал и повысил голос.
— А ты чего разорался? — осадила его бабулька. — Вымахал косая сажень в плечах, погоны напялил, а мужиком так и не стал.
Даниил открыл рот от изумления. Они помнили соседку как божьего одуванчика, которая никогда слова грубого не говорила, приносила им сладости и конфеты.
— Давайте опустим все, что вы о нас думаете. Ответьте на один наш вопрос, и мы больше никогда не увидимся, — сказала Вика тоном, глушащим конфликт.
Внезапно из окна кухни дома, которое выходило прямо на калитку, высунулась девушка.
— Тетя Клава, что за крики, все хорошо?…
