— взревел Воронов, вскакивая со стула. — А ну отойди от него, я вызову полицию!
Елена не слышала его. Мир сузился до одной точки — второго межреберья по среднеключичной линии. Она рванула грязную рубашку на груди умирающего, пуговицы брызнули в стороны. Кожа была серой, холодной. Елена выдвинула лезвие; оно было коротким, хлипким, но достаточно острым.
«Господи, помоги», — пронеслось в голове.
Она прижала левую руку к груди мужчины, фиксируя кожу, а правой, сжав дешевый пластик, нанесла резкий, уверенный удар. Кровь брызнула на ее старый, застиранный халат. Раздался громкий свистящий звук, будто спустило колесо грузовика. Это выходил воздух, убивавший человека изнутри. Грудная клетка мужчины опала, и он сделал первый глубокий, жадный вдох. Синева начала сходить с лица.
Елена, вся дрожа, опустилась на колени рядом с ним, зажимая рану краем его же рубашки, чтобы воздух выходил, но не заходил обратно. Она подняла глаза и встретилась взглядом с Вороновым. Тот стоял бледный, с перекошенным от ярости лицом.
— Ты покойница, Панкратова, — прошипел он.
Грохот металлических дверей приемного покоя прозвучал для Елены как финальный гонг. Дождь лил стеной, мгновенно пропитав ее тонкую куртку. Холодный октябрьский ветер хлестал по лицу, смешиваясь со слезами, но она их даже не вытирала. Пятью минутами ранее Воронов устроил показательную казнь. Как только состояние пациента стабилизировалось и прибежали медсестры с каталкой, хирург мгновенно сменил испуг на ледяное бешенство.
— Вон отсюда! — орал он так, что слышно было в реанимации. — Ты понимаешь, что ты наделала? Ты нанесла тяжкие телесные! Ты, поломойка без образования, вскрыла грудную клетку грязным ножом для бумаги. И если он сдохнет от сепсиса, тебя посадят лет на десять.
— Он бы умер прямо сейчас, если бы я… — попыталась возразить Елена, но голос ее дрожал.
— Молчать! — Воронов ударил ладонью по столу. — Ты уволена! Сейчас же! Без отработки! Без выходного пособия! И молись, чтобы я не написал заявление в полицию прямо сейчас! Убирайся, чтобы духу твоего здесь не было!
Елена шла по темной улице, не разбирая дороги. В кармане болтались последние сто гривен и ключи от съемной комнаты в общежитии, за которую платить было уже нечем. Руки все еще пахли чужой кровью и железом. Она терла их друг о друга, пытаясь согреться, но холод шел изнутри.
Она вспомнила, как пять лет назад так же стояла под дождем, когда ее лишили диплома врача-реаниматолога. Тогда она отказалась подписывать липовое заключение о смерти сына депутата, погибшего от передозировки.
Система пережевала ее и выплюнула. С тех пор она пряталась. Пряталась за шваброй, за ведром с грязной водой, за безликой должностью «санитарка». Она дала себе слово никогда больше не брать в руки инструмент. И сегодня она нарушила это слово.
Ноги сами принесли ее на вокзал. Здесь было так же грязно и холодно, как у нее в душе, но хотя бы не капало с потолка. Елена села на жесткую металлическую скамью в зале ожидания, поджав ноги. Вокруг спали бездомные, пахло дешевым табаком и безнадежностью.
«Зачем я это сделала?»
