Я доктор Воронов, я оперировал вас ночью. Пришлось действовать жестко, счет шел на секунды, но, как видите, мы справились.
Громов медленно повернул голову. Он молчал, изучая хирурга. Этот взгляд заставил Воронова понервничать. Почему он не благодарит?
— Вы спасли меня? — голос Громова был хриплым, но властным.
— Да, — Воронов подошел ближе, положив руку на бортик кровати. — У вас было спадение легкого, пришлось импровизировать. Риск был огромный, но я не мог позволить вам умереть.
— Импровизировать, — повторил Громов. — Это вы сделали разрез?
— Лично, — кивнул Воронов, расправив плечи. — Мои руки не дрогнули.
Главврач за спиной одобрительно закивал, уже представляя, какие инвестиции польются в больницу.
Громов прикрыл глаза.
— Странно, — прошептал он. — Я был почти в отключке. Боль, темнота, но я помню одно — запах.
Воронов улыбнулся еще шире.
— В приемном покое, к сожалению, специфические запахи. Мы работаем над этим.
— Нет, — Громов открыл глаза; в них больше не было усталости, только холодная сталь. — Я помню запах хлорки. Дешевой, едкой хлорки.
И руки, грубые, шершавые пальцы, которые дрожали, касаясь моей кожи. А потом голос, женский голос, который шептал «Господи, помоги».
Воронов застыл, улыбка сползла с его лица, как кусок штукатурки.
— Это галлюцинация, Роман Викторович. Кислородное голодание мозга, шок. В операционной были только я и ассистент.
— Дайте мне вашу руку, — приказал Громов.
Воронов замешкался, но под тяжелым взглядом олигарха протянул свою холеную, ухоженную ладонь с идеальным маникюром. Кожа была мягкой, гладкой, пахнущей миндальным кремом. Громов брезгливо оттолкнул его руку.
— Лжец, — тихо сказал он.
— Роман Викторович, вы не понимаете…
