— Пациент с торакальной травмой, — ответила она.
Громов рассмеялся, но тут же сморщился от боли.
— Верно. А этот человек, — он указал на Воронова, — утверждает, что я должен благодарить его. Что вы — опасная сумасшедшая, которая чуть меня не зарезала. Это правда?
Елена посмотрела на Воронова. В его глазах читалась мольба. Впервые в жизни он зависел от нее. Она могла бы уничтожить его одним словом, могла бы выплеснуть всю обиду за годы унижений, за швабру, за высокомерие. Она перевела взгляд на свои руки. Руки санитарки.
— Я нарушила протокол, — тихо сказала она. — Я использовала нестерильный инструмент в неприспособленном помещении. Юридически доктор Воронов прав, я не имела права этого делать.
В комнате повисла тишина. Воронов выдохнул, в его глазах мелькнула надежда. Громов внимательно смотрел на нее.
— Вы не оправдываетесь?
— Нет. Я знала, на что иду. Но если бы я вернулась назад… — она подняла глаза, и в них вспыхнул тот самый огонь, который горел в ней ночью.
— Я бы сделала это снова. Потому что протоколы пишут для живых, а вы были уже почти мертвы. И мне плевать на правила, когда человек задыхается.
Громов кивнул. Он взял со столика папку.
— Игорь Сергеевич, — обратился он к хирургу, не глядя на него. — Вы уволены. И я лично прослежу, чтобы ни одна клиника в этой стране, даже ветеринарная, не взяла вас на работу. Ваша лицензия аннулирована с этой минуты. За халатность и оставление в опасности. Вон.
Воронов открыл рот, чтобы что-то сказать, но охранник молча распахнул перед ним дверь. Хирург вышел, ссутулившись, мгновенно постарев на десять лет.
Его карьера, построенная на связях и лжи, рухнула от одного удара канцелярского ножа.
Громов повернулся к Елене.
— А вы, Елена?
