— Рита рванула ручку, выскочила на холод, ощупывая ткань. — Влажный. Испорчен. Наполнитель с эффектом памяти не терпит влаги. Он начнет гнить изнутри. Вадим! Вадим, ты где?
Муж вышел из туалета, пряча глаза и вытирая руки о штаны. Вид у него был виноватый, но с ноткой той упрямой покорности, которую Рита ненавидела больше всего.
— Ритуль, ну чего ты кричишь? Мама хотела как лучше. Она же для нас старается, чтобы энергетика в доме наладилась. Ты же сама жаловалась на мигрени.
— Я жаловалась на переутомление, Вадим! — Рита затащила тяжеленный, промокший край матраса обратно в комнату, пачкая пол. — Мой матрас за тридцать штук мокнет под дождем, потому что твоей маме не понравились пружины? Ты чем думал, когда позволял ей это сделать?
— Не повышай голос на мужа, — ледяным тоном оборвала ее Зинаида Захаровна, мгновенно растеряв всю свою эзотерическую мягкость. — Энергия скандала разрушает ауру дома быстрее, чем грязная обувь. Мы просто переставили мебель. Не нравится — переставь обратно. Но потом не жалуйся, что денег нет и здоровья тоже.
— Денег нет? — переспросила Рита, чувствуя, как внутри начинает закипать та самая холодная, расчетливая злость, которая помогала ей удалять сложные восьмерки с кривыми корнями. — Отлично. Давайте поговорим о деньгах.
Она прошла на кухню, где царил тот же хаос перестройки. Банки со специями были переставлены по цветам радуги, абсолютно нелогично для готовки. А микроволновка переехала на подоконник, загородив половину света. Рита достала из пакета продукты: молоко, хлеб, куриное филе, овощи. Чек на 1400 гривен жгуче лежал в кармане.
Вадим зашел следом, стараясь не смотреть на жену. Он сел за стол и начал ковырять вилкой в тарелке с чем-то серым и слипшимся.
— Что это? — спросила Рита, кивнув на еду.
— Каша из булгура на воде, — гордо сообщила свекровь, возникая в дверном проеме. — Очищает кишечник. Мы с Вадиком решили перейти на здоровое питание. И экономно, и полезно.
— Мы решили?
Рита открыла холодильник, чтобы убрать курицу, и обнаружила, что полки забиты кастрюлями сомнительного содержания, а ее контейнеры с заготовками сдвинуты в самый дальний темный угол.
— Вадим, нам нужно обсудить бюджет на следующий месяц. Двадцатого числа списывают ипотеку. Пятнадцать тысяч. Плюс коммуналка, которая зимой вырастает до четырех. Мне нужно, чтобы ты перевел свою часть сегодня.
Вадим поперхнулся булгуром. Он отложил вилку и посмотрел на мать, ища поддержки. Зинаида Захаровна отвела взгляд к потолку, изучая, видимо, состояние астральных тел под люстрой.
— Ритуль, тут такое дело… — начал Вадим, нервно крутя обручальное кольцо. — У нас на фирме реструктуризация, премии срезали, квартальной не будет, и ежемесячную урезали на сорок процентов.
Рита медленно закрыла дверцу холодильника. Холодный свет лампы погас, погружая ее лицо в тень. Она была прагматиком. Цифры в ее голове складывались быстрее, чем на калькуляторе. Зарплата Вадима без премий — это восемнадцать тысяч. Ипотека и коммуналка — девятнадцать. Плюс бензин, плюс еда, плюс его мама, которая, судя по всему, не собиралась уезжать.
— То есть твоей зарплаты не хватит даже на обязательные платежи? — уточнила она спокойно.
— Ну, временно. Пару месяцев перекантуемся. Ты же хорошо зарабатываешь, у тебя поток пациентов. — Вадим попытался улыбнуться, но улыбка вышла жалкой.
— Мои деньги? Это наш резервный фонд и ремонт в ванной, который мы планировали полгода, — отрезала Рита. — И я не «хорошо зарабатываю». Я пашу по двенадцать часов, стоя в неудобной позе над чужими ртами.
— Какая ты меркантильная, деточка, — вздохнула Зинаида Захаровна, наливая себе чай из Ритиной любимой кружки с надписью «Босс». — Мужу тяжело? Поддержать надо. А ты копейки считаешь? В семье должен быть общий котел. А у тебя все «мое-твое». Не по-христиански это.
— По-христиански — это не выбрасывать чужие вещи на дождь, — парировала Рита. — Зинаида Захаровна, вы у нас уже вторую неделю. Я все понимаю: соскучились по сыну, погостить. Но мой бюджет не рассчитан на троих взрослых людей, особенно с учетом того, что один из них лишился премии, а второй, простите, пенсионер.
— Я приношу пользу, — возмутилась свекровь. — Я дом гармонизирую.
— Лучше бы вы коммуналку гармонизировали деньгами, — буркнула Рита и вышла из кухни, чувствуя, что если останется еще на минуту, то гармония нарушится окончательно — полетит посуда.
Позже, когда дом затих, Рита занялась привычной рутиной. Стирка. Вадим бросил свои вещи в корзину комом, как подросток. Рита привычно проверяла карманы джинсов и куртки перед тем, как закинуть их в барабан. Это была не паранойя, а инстинкт сохранения бытовой техники: однажды забытая зажигалка стоила им ремонта стиральной машины.
В кармане его осенней парки пальцы нащупали сложенную бумажку. Чек. Рита развернула его под светом бра в ванной. Строительный гипермаркет «Эпицентр». Дата — вчерашняя. Время — 18:40. Как раз когда он якобы задержался на совещании по поводу кризиса в компании.
Список позиций заставил ее брови поползти вверх. Вагонка штиль, лиственница класс А, 20 упаковок. Брус сухой строганый. Пропитка для дерева, цвет орех. Гвозди финишные. Итого: 20 500 гривен.
Двадцать. Тысяч. Петсот.
Почти двадцать тысяч гривен на дерево. При том, что у них бетонная коробка в новостройке, где вагонку лепить некуда, даже если очень захотеть испортить дизайн. И это при отсутствии премии? Рита стояла над гудящей стиральной машиной, сжимая чек так, что побелели костяшки.
Лиственница. Это для наружной отделки или для бани? Или для дачи? У Зинаиды Захаровны была дача — старый щитовой домик в садовом товариществе «Свитанок», который она называла фамильным имением и мечтала превратить в зимний дворец. Рита знала, что свекровь вечно пилила Вадима насчет ремонта там, но он всегда отмахивался: «Денег нет».
Оказывается, деньги есть. Просто не для семьи, не для ипотеки и не для Ритиного матраса.
Она вышла из ванной, держа чек двумя пальцами, как улику. Вадим сидел за компьютером в наушниках, убивая монстров в какой-то игре. Рита положила чек на клавиатуру, перекрывая ему обзор.
— Что это? — спросила она тихо.
Вадим дернулся, стянул наушники. Взгляд метнулся к бумажке, потом на лицо жены. Зрачки расширились.
— А, это… это…
