Знаете, говорят, сердце разбивается от боли. Мое не разбилось. Нет. Оно замерзло. Сжалось в один холодный, гладкий, тяжелый камень. И в этой звенящей тишине и ледяной пустоте внутри что-то щелкнуло. Громко и окончательно. Будто переключили тумблер в старом электрощитке. Свет, который горел для них все эти годы — свет моей любви, моего терпения, моей надежды — погас.
Я подняла глаза от швабры на улыбающееся лицо сына. Он ждал моей реакции. Ждал, что я смущусь, может, обижусь для вида. А потом подыграю его шутке. Я медленно, очень медленно улыбнулась в ответ. Улыбка получилась тугой, натянутой на новые, застывшие черты моего лица… — Спасибо, Рома, — сказала я. Голос прозвучал ровно, почти безразлично. — Как заботливо.
Я встала, взяла эту пластиковую швабру и, не глядя ни на кого, прошла через всю комнату. Мои движения были неторопливыми, выверенными, даже изящными. Я дошла до угла у двери, аккуратно прислонила швабру к стене и вернулась за стол. Молча. Никто больше не смеялся. Я села на свое место во главе стола. Шум праздника вернулся, но для меня он изменился.
Он стал плоским, двухмерным, как картинка в старом телевизоре. Я видела, как двигаются губы гостей, слышала обрывки их смеха, но слова больше не складывались в смысл. Они были просто звуками, пустыми оболочками. Я двигалась среди них, как призрак на собственном пиру. Вот двоюродный брат мужа, Семен, протягивает пустой бокал — я беру бутылку и молча наливаю ему водки.
Вот жена его тянется через стол за салатником — я пододвигаю его ближе. Я улыбалась, когда кто-то рассказывал анекдот. Кивала, когда кто-то поднимал тост. Мое тело действовало по привычке, заученной десятилетиями. Оно знало, как быть хозяйкой, как угождать, как создавать уют для других. А я… я наблюдала за всем этим со стороны, из ледяной тишины, что поселилась у меня в груди.
Мои глаза были здесь, за столом, но смотрела я сквозь них, вглубь прожитых лет. Годы безотказной работы, бесконечных заготовок на зиму, вымытых полов и накрытых столов. Раньше я думала, что это любовь. Что это моя жертва на алтарь семьи. Но сейчас, после этой швабры, я поняла: это не было жертвой. Жертву ценят. А это была просто эксплуатация.
В моей голове с холодной хирургической ясностью всплывали картинки. Вот я, три года назад, снимаю со сберкнижки почти все свои гробовые, чтобы оплатить Роману ремонт машины. Он тогда приехал расстроенный, жаловался, что в сервисе насчитали целое состояние. «Мам, ну ты же понимаешь, без машины как без ног. А у нас с Мариной сейчас каждая копейка на счету, отпуск планируем». Я понимала. Я всегда все понимала.
Я отдала ему деньги, а сама ту зиму проходила в старом пальто, потому что на новое уже не хватило. Унижение со шваброй было не оскорблением. Нет. Оно было диагнозом. Точным и беспощадным диагнозом моего состояния. Врачи ставят диагноз, чтобы назначить лечение. И мой сын, сам того не ведая, выписал мне рецепт.
Он не сказал ничего нового. Он просто озвучил то, кем я для них стала. Я не была больше матерью, бабушкой, главой семьи. Я была функцией. Бесплатным приложением к даче. Повар, уборщица, садовник. Вечная, безотказная старуха, у которой всегда все готово. Я вдруг очень ясно вспомнила Михаила. Моего мужа…
