Через несколько дней под вечер во дворе снова послышался шум машины. Я напряглась на секунду, но это был не рев их иномарки. Это было тихое урчание стареньких «Жигулей». На крыльцо поднялась Софья. Одна. С небольшим рюкзаком за плечами. — Бабушка, — сказала она, входя в дом, — я могу у тебя пожить немного? Она обняла меня, крепко-крепко, и я почувствовала, как оттаивает последний ледок в моей душе.
Мы сидели на кухне, пили чай. Она рассказала, что дома — ад. Родители ругаются без остановки, винят друг друга. Им пришлось выставить на продажу машину, чтобы закрыть срочные долги. Летний отпуск отменился. Они в панике. — Он все время твердит, что это его наследство, — сказала Соня, глядя в чашку. — Что ты лишила его наследства. Но он не прав. Это никогда не было его. Это всегда была твоя жизнь. Я взяла ее руку в свою. — Нет, Соня моя, — ответила я тихо. — Это я ее возвращаю. Себе…
В последующие недели я начала действовать. Я никуда не переезжала, конечно. Мысль о продаже дома была лишь скальпелем, который я использовала для операции. Но перемены начались. На те деньги, что я теперь не отсылала сыну, я наняла Степана, мужика из нашей деревни. Крепкого, молчаливого. Он починил прохудившуюся крышу на веранде, перебрал забор. Наколол дров на всю зиму вперед. Я платила ему, и он делал свою работу. Просто и честно.
Потом я позвонила своей старой подруге, Лидии. Мы с ней дружим с института. Она тоже вдова, жила одна в тесной городской квартире. — Лида, — сказала я, — мы будем вместе старость встречать. За садом ухаживать, чай пить на веранде. Она молчала с минуту, а потом заплакала и согласилась. Через месяц она переехала. И дом снова ожил, но это была совсем другая жизнь. Спокойная, уважительная. Мы вместе готовили, читали книги, гуляли по заснеженному саду…
