Ни крика, ни сцены, просто команда и почти автоматическое, испуганное подчинение. Михаил наблюдал издалека, не подходя, затем прошел в свой номер, оставил чемодан и снова спустился в холл. У него не было спешки устраиваться, ведь он пришел, чтобы видеть, слышать и чувствовать место так, как чувствовал бы любой клиент. В ресторане он намеренно сел за боковой столик, чтобы быть менее заметным. Официант задержался дольше обычного, прежде чем его обслужить, а когда подошел, выглядел рассеянным.
Обслужили его быстро, но без длительного зрительного контакта или попытки создать уют. Позже, в коридоре, ведущем в административную зону, он вновь прошел мимо той самой горничной. Уборщица теперь мыла пол у служебного лифта, стараясь быть незаметной. Какой-то гость громко жаловался, что его номер все еще не готов, и тон его был крайне нетерпеливым. Она попыталась что-то объяснить, но ее грубо перебил супервайзер, который извинился перед гостем, даже не выслушав сотрудницу.
«Реши это быстро», — сказал он ей тихо, но твердо, не терпя возражений. Она извинилась, не один раз, а дважды, хотя вины ее в этом явно не было. Михаил почувствовал странный дискомфорт, наблюдая за этой сценой со стороны. Это была не ярость, а что-то более тонкое: неприятие того, как естественно и буднично все это происходило в его отеле. Он продолжил идти, делая вид, что ничего не заметил.
В середине утра он решил пройтись по менее оживленным коридорам верхних этажей. Он хотел понаблюдать за жизнью отеля вдали от парадных зон и глаз менеджеров. Вдруг он услышал тихий голос, доносившийся из дальнего угла коридора. Он остановился, сам того не заметив, и прислушался. Это была она: уборщица стояла, прислонившись к аварийному окну, телефон был прижат к уху, а тело напряжено.
Она говорила тихо, почти шепотом, как человек, который панически боится быть услышанным. «Я знаю, я знаю, что это трудно», — сказала она голосом, слишком сдержанным для спокойного разговора. «Но здесь нельзя ошибаться, понимаешь?». Михаил не намеревался подслушивать, но слова звучали слишком ясно в пустом коридоре. Она глубоко вдохнула, продолжая разговор: «Если я сделаю что-то не так, они не думают дважды, здесь никто не ждет и никто не учит, людей только меняют».
Повисла тяжелая пауза, пока на другом конце кто-то говорил. Она слушала молча, опустив глаза в пол. «Нет, никому это не говори», — добавила она, почти умоляя собеседника. «Если узнают, я потеряю эту работу, а нам нужны деньги». У Михаила напряглось тело от услышанного откровения. Она провела рукой по лицу, заметно нервничая: «Я знаю, что это несправедливо, но это все, что у нас есть сейчас».
Она отключила телефон и осталось несколько секунд стоять, глядя в никуда, собираясь с мыслями. Потом она поспешно убрала мобильный в карман и вернулась к своей тележке. Когда она повернулась, то почти столкнулась с ним лицом к лицу. «Простите», — сказала она быстро, испуганно опуская взгляд. Он ответил коротким жестом, не сказав ни слова, чтобы не смущать ее еще больше.
Она быстро ушла, толкая тележку с еще большим вниманием и усердием. Михаил остался стоять в коридоре на несколько секунд, чувствуя что-то, чему трудно было подобрать название. Этот разговор был не о профессиональной ошибке или лени, он был о глубоком страхе. Страхе ошибиться, страхе быть мгновенно замененной, страхе не быть достойной даже второго шанса. Он вернулся в номер медленными шагами и сел на кровать, даже не включая телевизор…
