В ближайшие выходные мы убрали с большого кухонного стола посуду и превратили его в рабочее место. На гладкой поверхности легли отцовские рубашки, бумага для выкройки, ножницы, нитки и блестящие булавки. Тетя объясняла последовательность действий, а я боялась сделать первый разрез.
Мне казалось, что ножницы сейчас уничтожат последнюю материальную связь с папой. Пока рубашки оставались целыми, их еще можно было представить на его плечах. Разрезав ткань, я лишала себя этой возможности, хотя одновременно давала вещам другую жизнь.
Лариса поняла причину моей нерешительности и не торопила.
— Мы ничего не выбрасываем и не портим, — мягко сказала она. — Мы собираем из этих рубашек то платье, которое он мечтал увидеть.
После этих слов я провела мелом первую линию и осторожно раскрыла ножницы. Ровный сухой звук заставил меня вздрогнуть, но тетя положила ладонь рядом, и я продолжила. Вскоре на столе вместо рубашек лежали детали будущего лифа и юбки.
Очень быстро выяснилось, что одного желания недостаточно. Плотная ткань плохо подчинялась неопытным пальцам, края сдвигались, линии получались неровными. Несколько раз я ошибалась при раскрое и с отчаянием смотрела на испорченный фрагмент, не понимая, как теперь сохранить задуманную форму.
Тетя терпеливо находила решение. Она показывала, где можно изменить шов, как использовать другой участок ткани и почему прежде, чем резать, следует все проверить еще раз. Ни одного упрека я от нее не услышала, хотя из-за моих ошибок работа продвигалась медленнее.
Однажды ночью я обнаружила, что большой шов на юбке ушел в сторону. Пришлось распарывать почти весь фрагмент, над которым мы трудились несколько часов. Я сидела, сжимая распарыватель, и сквозь слезы говорила, что у меня ничего не получится.
Лариса поставила рядом чашку горячего чая и предложила отдохнуть. Она не стала убеждать меня громкими словами, а просто села напротив и начала аккуратно вытаскивать нитку за ниткой. Через несколько минут я молча присоединилась к ней.
Мы работали вечерами, иногда глубоко за полночь. Тетя направляла мои руки, когда игла отклонялась от намеченной линии, напоминала распрямить спину и делала паузы, если замечала, что я перестаю различать стежки от усталости. Ее присутствие удерживало меня всякий раз, когда хотелось все бросить.
Бывало, слезы сами скатывались на ткань. Иногда я начинала разговаривать с папой вслух: спрашивала, нравится ли ему фасон, вспоминала его обещание фотографировать меня у порога. Лариса тактично не вмешивалась, лишь придвигала салфетки и продолжала скалывать детали булавками.
Постепенно разрозненные лоскуты соединялись. Там, где прежде были рукава и спинки рабочих рубашек, проступали линии платья. Чем яснее становился силуэт, тем сильнее я чувствовала, что не разрушаю папины вещи, а возвращаю им смысл, связанный с нашей общей мечтой…👉Продолжение, нажмите на кнопку «Вперед» под рекламой👇👇👇
