Связь между ними восстанавливалась медленно, но верно. Марьяна наблюдала за этими изменениями и чувствовала тихую радость. Она привязалась к Софийке, к этому дому, к этой сломанной семье, которая училась жить заново.
Галина Степановна тоже стала мягче, улыбалась чаще, разговаривала с Марьяной не только о работе, но и о жизни, о прошлом. Однажды вечером через неделю после того, как Софийка начала есть, она спустилась на кухню сама. Марьяна готовила ужин, резала овощи, услышала шаги, обернулась.
Софийка стояла в дверях, смотрела на нее. «Можно я помогу тебе?» — спросила она тихо. Марьяна удивилась, но быстро пришла в себя.
«Конечно, можно. Хочешь помочь резать овощи?» Софийка кивнула, подошла к столу. Марьяна дала ей маленький нож и огурец, показала, как резать безопасно.
Они работали молча несколько минут, потом Софийка заговорила. «Марьяно Ивановно, а ты тоже потеряла кого-то близкого?» Марьяна не удивилась вопросу. Кивнула.
«Да. Моего мужа. Три года назад.
А тебе было так же больно, как мне?» — спросила Софийка. «Очень больно. А как ты пережила это?» Марьяна остановилась, положила нож, посмотрела на девочку.
«По-разному. Сначала я просто плакала много. Потом начала работать, чтобы не думать.
Потом поняла, что жизнь продолжается, даже если кажется, что она закончилась. И что мой муж не хотел бы, чтобы я умерла вместе с ним. Он хотел бы, чтобы я жила дальше.
И я живу. Помню его каждый день. Но живу».
Софийка задумалась. Продолжила резать огурец. «А мама хотела бы, чтобы я жила дальше.
Конечно, солнышко. Любая мама хочет, чтобы ее ребенок был счастлив и здоров. Но я не могу быть счастливой без нее.
Сейчас не можешь. Но со временем научишься. Не забудешь ее, но научишься жить с этой болью.
Она станет частью тебя, но не будет управлять тобой». Софийка кивнула медленно, впитывая слова. Они закончили готовить ужин вместе.
Софийка накрыла на стол, расставила тарелки, положила приборы. Делала все медленно, но старательно. Когда пришел Дмитро Олегович, увидел дочь.
Когда пришел Дмитро Олегович, увидел дочь на кухне, помогающую Марьяне. Он остановился в дверях, не веря своим глазам. Софийка обернулась, увидела отца, застенчиво улыбнулась.
«Папа, я помогала готовить ужин. Вижу, солнышко». «Молодец», голос его дрожал от эмоций.
Они поужинали втроем за кухонным столом. Галина Степановна присоединилась к ним. Разговор был легким, почти обычным.
Софийка рассказала, что дочитала книгу Андерсена и хочет начать читать что-то новое. Дмитро Олегович пообещал купить ей новые книги. Она попросила про животных, сказала, что хочет больше узнать про них.
Отец записал в телефон, чтобы не забыть. После ужина Софийка помогла убрать со стола, отнесла тарелки к раковине. Потом обняла Марьяну внезапно, крепко.
«Спасибо тебе», прошептала она. «За что, милая?» «За то, что ты здесь. За то, что разговариваешь со мной.
За то, что не заставляешь меня забыть маму». Марьяна погладила ее по голове, почувствовала, как наворачиваются слезы. «Я никогда не заставлю тебя забыть маму, Софийко.
Она всегда будет с тобой в сердце». Дмитро Олегович смотрел на эту сцену, стоя в стороне, и понял, что Марьяна стала для его дочери тем, кем не мог стать он сам в эти тяжелые месяцы. Не заменой матери, а опорой, мостом между болью и жизнью.
Той ночью, когда Софийка уже спала, Дмитро Олегович спустился на кухню, где Марьяна доделывала последние дела. Он налил себе воды, сел за стол. «Марьяно Ивановно, можно с вами поговорить?» «Конечно».
Она вытерла руки полотенцем, села напротив. «Я хочу спросить вашего совета. Я не знаю, как правильно вести себя с Софийкой.
Вижу, что ей легче с вами, чем со мной. Что я делаю не так?» Марьяна задумалась, подбирая слова. «Вы ничего не делаете не так, Дмитро Олегович.
Просто Софийка видит в вас напоминание о маме. Вы были семьей, втроем. Теперь вас двое, и эта пустота очень заметна.
С вами ей приходится признавать, что мамы больше нет. А со мной она может просто быть ребенком, который учится жить дальше». Он кивнул, понимая.
«Что мне делать? Как стать ближе к ней? Делайте то, что вы уже делаете. Будьте рядом. Разговаривайте.
Не бойтесь говорить про маму. Софийка боится, что если она забудет хоть что-то, то потеряет маму окончательно. Помогите ей сохранить эти воспоминания.
Рассказывайте истории про жену, про то, как вы познакомились, как она была беременна Софийкой, какой была матерью. Это важно». Дмитро Олегович провел рукой по лицу, устала.
«Мне тяжело говорить про Наталью. Каждое воспоминание причиняет боль. Знаю.
Но эта боль нужна. Она часть исцеления. Если вы будете молчать о ней, Софийка решит, что о маме нельзя говорить, что это запретная тема.
И тогда она замкнется в себе еще сильнее». Он посмотрел на Марьяну внимательно. «Вы мудрая женщина, Марьяно Ивановно.
Откуда у вас столько понимания? Я просто прожила свою боль. И знаю, что помогает, а что нет». На следующий день Дмитро Олегович сделал то, что откладывал два месяца.
Он достал из кладовки коробки с семейными фотографиями, которые убрал после похорон. Принес их в гостиную, позвал Софийку. Девочка спустилась, увидела коробки, испугалась сначала.
«Что это, папа?» «Это наши фотографии. Я думаю, пора вернуть их на место. Хочешь посмотреть вместе со мной?» Софийка колебалась, но потом кивнула.
Они сели на диван. Дмитро Олегович открыл первую коробку. Там лежали фотоальбомы, рамки с фотографиями, диски с цифровыми снимками.
Он достал один альбом, открыл. На первой странице была фотография их свадьбы. Наталья Михайловна в белом платье, с букетом роз, сияющая.
Дмитро Олегович молодой, в костюме, обнимает ее за талию. Софийка смотрела на фотографию, тронула ее пальцем. Мама была такая красивая.
Да, самая красивая женщина, которую я видел. Голос Дмитра Олеговича стал мягче. Они листали альбом дальше.
Фотографии с медового месяца в Италии. Наталья беременная, с округлившимся животом, улыбается в камеру. Софийка, новорожденная в роддоме, крошечная в розовом одеяльце.
Первые шаги Софийки. Отец держит ее за ручки. День рождения Софийка в платье принцессы задувает свечи на торте.
Мама стоит рядом, смотрит на нее с нежностью. Софийка плакала тихо, смотрела на каждую фотографию долго, впитывая. Дмитро Олегович тоже не сдерживал слез.
Они сидели вдвоем, погруженные в воспоминания, и это было больно, но правильно. Марьяна проходила мимо гостиной, увидела их, не стала мешать. Просто прикрыла дверь, дав им пространство.
Через час они вышли из гостиной вместе. Софийка держала в руках одну фотографию в рамке. Она сама, лет пять, сидит на коленях у мамы, обе смеются, обнимаются.
«Можно я поставлю эту фотографию в своей комнате?» спросила она у отца. «Конечно, солнышко! Давай мы вместе выберем фотографии для всего дома». Мама должна быть с нами, даже если ее нет рядом физически.
Они провели остаток дня, выбирая фотографии, вставляя их в рамки, расставляя по дому. На камине в гостиной появилась большая семейная фотография. В коридоре повесили несколько снимков с отпусков.
В комнате Софийки на столе стояла та самая фотография с мамой. В спальне Дмитра Олеговича на прикроватной тумбе появился портрет Натальи Михайловны. Дом ожил по-новому.
Теперь он не был мавзолеем, где все напоминает о смерти. Он стал местом, где живут воспоминания, где прошлое переплетается с настоящим, где можно горевать и при этом жить дальше. Прошла еще неделя.
Софийка набирала вес медленно, щеки наполнились немного, глаза стали ярче. Она стала больше двигаться по дому, спускалась чаще на первый этаж, сидела в библиотеке с книгами, иногда заходила в спортзал, смотрела, как там все устроено, но на улицу не выходила. Марьяна заметила, что когда она предлагает Софийке погулять в саду, девочка находит причину отказаться.
Однажды утром, когда выглянуло солнце после нескольких пасмурных дней, Марьяна решила действовать. Она приготовила завтрак, позвала Софийку. Девочка спустилась, села за стол, начала есть кашу…
