Перед смертью она позвала двадцатилетнюю внучку Марфы. Для девушки Евдокия была лишь пугающей старухой, которую обходила стороной вся деревня. Бывшая руководительница сказала, что в те годы женщины делали всё, что умели, лишь бы выжить, и попросила не судить их слишком строго. Ответа она не получила. Девушка молча вышла из дома.
Евдокию похоронили как обычную работницу хозяйства. Не было речей, почётных венков и большого собрания. Проститься пришли несколько пожилых женщин, помнивших первую ночь совета. Возможно, только они понимали, что вместе с Евдокией уходит человек, который одновременно спас деревню от раннего исчезновения и сделал её дальнейшую жизнь невыносимой.
После её смерти началось настоящее вымирание. Молодёжь уезжала учиться и работать в города, стараясь оказаться подальше от семейной тайны. К началу следующего десятилетия оставалось около тридцати жителей, почти все пожилые. Пустые избы зарастали травой, крыши проваливались, контору и школу закрыли, а хозяйство присоединили к соседнему.
Дети и внуки иногда приезжали привезти продукты, но не задерживались. Место вызывало тоску и тревогу. Лес подступал к огородам, поля покрывались кустарником, река мелела. Деревня, ради которой столько людей согласились на невозможное, становилась призраком ещё при жизни последних свидетелей.
Спустя несколько лет на картах она продолжала существовать лишь формально. В восьми оставшихся домах жили старики старше семидесяти. Последняя женщина из числа участниц графика умерла в восемьдесят четыре года и унесла с собой непосредственную память о первых годах. Её потомки знали только обрывки разговоров и замечали, как старухи умолкают при любом вопросе.
Свидетели советовали не ворошить прошлое, но оно оставалось в судьбах шестидесяти трёх детей, родившихся за годы существования системы. Их отцами были Иван Корнилов, Степан Воронов или Сергей Крылов. Одно поколение происходило всего от трёх мужчин, а затем разъехалось в разные стороны, часто не зная о родстве друг с другом.
Внутри деревни родственные линии хотя бы помнили матери, но после отъезда эта память быстро рвалась. Официальные записи называли погибших мужей или вымышленных отцов, поэтому документы не позволяли детям найти братьев и сестёр. Два человека могли поселиться в одном городе, работать рядом или встретиться много лет спустя, не подозревая, что у них общий отец. С каждым новым поколением восстановить связи становилось ещё труднее.
Во времена, когда о старых тайнах стали говорить свободнее, в деревню приехал молодой журналист районной газеты. Он слышал смутные рассказы о необычной послевоенной общине и рассчитывал восстановить события. Оставшиеся жители отвечали, что ничего не помнят. Для них это была самая обычная деревня, каких вокруг множество.
Журналист осмотрел покинутые дома и нашёл на старом кладбище безымянные кресты. Он понял, что молчание скрывает важную историю, но доказательств не получил. Написанную заметку о вымирающем селе редактор отклонил как неинтересную. Без имён, документов и признаний текст ничем не отличался от сотен рассказов об исчезающих поселениях…
