Постепенно мучительная неловкость сменилась деловой привычкой. Встречи перестали обсуждать даже шёпотом, словно молчание делало происходящее менее тяжёлым. Евдокия называла это дисциплиной, а Иван воспринимал как медленное исчезновение самого себя. Он ещё сохранял имя и отдельный дом, но его дни уже определялись чужой необходимостью.
Первые беременности объявили летом. Три женщины почти одновременно сообщили новость, и деревня встретила её как победу. Ради праздника забили последнюю свинью, достали самогон, плакали и обнимались. Будущее, прежде существовавшее только в речах Евдокии, теперь стало видимым. Для многих это оправдывало и ложь, и унижение, и страх.
Однако вместе с радостью появилась ревность. Те, кому не удалось забеременеть, начали подозревать, что председательница даёт приближённым больше времени или выбирает для них лучшие дни. Ссоры вспыхивали у колодца, во дворах и даже во время общей работы. Однажды двух женщин пришлось растаскивать всей деревней: они дрались, цепляясь за волосы и выкрикивая обвинения друг другу и Евдокии.
Председательница отвечала на раздоры единственным способом, который считала действенным. Нарушительниц она на месяц исключала из графика. Такое наказание пугало сильнее любой общественной работы. В деревне быстро сложилась новая иерархия: забеременевшие и уже родившие получали больше уважения, лучшие участки и дополнительную пищу для детей; женщины, которым не везло, чувствовали себя ненужными.
Отчаяние порождало жестокие слухи. Аксинью Фёдоровну подозревали в том, что она пыталась навредить беременной сопернице, подмешав в пищу опасную примесь. Доказательств не нашли, однако после этого с ней почти перестали разговаривать. Система, придуманная ради продолжения жизни, с первых месяцев начала сталкивать женщин между собой и делить их на удачливых и обречённых.
Снаружи деревня оставалась обычной: те же огороды, поля, скотный двор и тяжёлая послевоенная работа. Внутри она жила по законам закрытой общины. Женщины пахали, сеяли, ремонтировали дома, руководили и наказывали. Ивана почти освободили от тяжёлого труда, разрешая лишь изредка помочь с деревом или крупной поломкой. Его берегли не из любви, а как незаменимый ресурс.
Тайна требовала всё новых выдумок. Детям заранее решили говорить, что их отцы не вернулись с войны, а Иван Григорьевич приходится всем добрым дядей. Каждая новая ложь должна была поддерживать предыдущую. Никто не обсуждал, что произойдёт, когда дети подрастут и заметят сходство. В тот момент женщины хотели лишь дождаться первых родов.
За один год старая повитуха Дарья Семёновна приняла девять младенцев — пять мальчиков и четырёх девочек. Каждое рождение праздновали, но мальчикам радовались особенно: в них видели будущих работников и доказательство того, что деревня не исчезнет. Вместе с тем почти у всех детей проявлялись черты Ивана — похожие глаза, нос, телосложение. То, что для матерей было знаком родства, для чужих могло стать уликой.
Дарье было около семидесяти, и прежде ей никогда не приходилось принимать столько родов за такой короткий срок. Она переходила из дома в дом, почти не отдыхая. Позднее повитуха говорила, что за всю жизнь не видела такого количества младенцев за один год. Девять рождений между весной и зимой превратили её работу в непрерывное дежурство, а каждое благополучное завершение деревня встречала как отдельное чудо…
