Злата росла в комнате при медицинском блоке. Железные двери никуда не исчезли, но возле кровати появились пелёнки, простые игрушки и рисунки, которые приносили сотрудницы. Ребёнок научился узнавать звук материнских шагов, тянуться к свету из окна и смеяться, когда Лариса прятала лицо за ладонями. Плач, когда-то казавшийся в этих коридорах невозможным, стал частью ежедневного распорядка.
Оксана записывала каждый новый навык дочери. В тетради появились строки о первом произнесённом слове «мама», первом самостоятельном шаге и первом падении, после которого девочка удивлённо посмотрела на пол, но не заплакала. Женщина отмечала, какую кашу Злата любит, как засыпает, прижимая к щеке край одеяла, и почему особенно радуется зелёному цвету. Эти мелочи становились для Оксаны доказательством времени, прожитого не в ожидании конца, а рядом с дочерью.
Каждый день оставался строго расписан, но теперь расписание имело другой смысл. Оксана ждала не окончания обхода, а пробуждения Златы; прогулку воспринимала как возможность показать дочери полоску неба; вечерний свет использовала для записей. Даже стены менялись в восприятии ребёнка: девочка касалась бетона ладонями, рисовала на листах зелёные круги и ещё не знала, что за каждой дверью начинается запрет.
Лариса продолжала навещать их. Иногда она приносила бумагу и цветные карандаши, иногда просто садилась неподалёку, пока Злата играла. Девочка не понимала должностей и называла её по имени, а строгая женщина, которую боялся весь персонал, позволяла маленьким пальцам трогать серебристые пряди у виска. Между Оксаной и Ларисой почти не было откровенных разговоров; всё важное проявлялось в том, как одна передавала ребёнка другой и как обе прислушивались к его дыханию.
Но приближался третий день рождения. Разрешение на совместное пребывание действовало только до этого возраста, и Оксана знала о границе с самого начала. Продлить этот срок правила не позволяли, и она понимала: Злата не должна учиться жить среди замков, отсчитывать шаги охраны и считать вид сквозь решётку обычным. Любовь, подарившая девочке жизнь, теперь требовала отпустить её.
Оксана собственноручно составила заявление о передаче дочери под опеку вне комплекса. Она несколько дней переписывала лист, стараясь, чтобы формулировки были точными и не оставляли впечатления, будто мать отказывается от ребёнка. В заявлении говорилось: Злата невиновна и не может отбывать чужой приговор. Лариса прочла документ, сняла очки и долго молчала, прежде чем поставить служебную отметку.
Когда юридические вопросы, включая статус Богдана, были урегулированы, для девочки подобрали официальную опекуншу — пожилую Галину, которую все называли тётей Галиной. Она жила в небольшом городке и много лет принимала детей, оставшихся без семейной заботы. У дома был сад, во дворе стояли качели, рядом с миндальным деревом рос базилик, а за невысокой оградой ходили куры. Её дом не был приютом или учреждением: на двери не висело вывески, хозяйка не собирала пожертвований и просто открывала его тем, кому больше некуда было идти.
Когда все бумаги подготовили, Оксана сложила в конверт единственную общую фотографию и тетрадь на восемьдесят страниц. На снимке она держала Злату у окна, а девочка щурилась от непривычно яркого света. На первой странице мать написала обращение, которое много раз начинала заново: «Злата, ты лучшее, что мне удалось сделать. Если однажды прочтёшь эти строки, знай: я жила ради тебя и хотела оставить тебе хотя бы каплю света».
Накануне расставания Оксана почти не спала. Она ходила по комнате со спящей дочерью на руках, поправляла одеяло, гладила тонкие волосы и старалась запомнить то, что уже знала наизусть. Утром Злата проснулась весёлой и не поняла, почему мать так долго застёгивает её куртку. За дверью ждали сотрудница социальной службы и машина, которая должна была увезти девочку к новому дому…
