Ответа не было ни у врача, ни у службы охраны, ни у техников. Женский блок обслуживали сотрудницы, мужчины не имели права входить в его жилую зону, а центральные мониторы лишь показывали происходящее и не давали дежурным физического доступа к камерам. Виктор Степанович распорядился создать внутреннюю комиссию и до выяснения обстоятельств отстранить от дежурств всех, кто мог быть связан с камерой №17. Дмитрия Левченко проверили первым, потому что именно он увидел обморок, однако журналы подтвердили: к Оксане он никогда не приближался.
Комиссия подняла записи за несколько месяцев. Специалисты покадрово просмотрели выдачу еды, медицинские обходы, прогулки и смены охраны, сопоставили видео с электронными пропусками и бумажными журналами. Замки оставались исправными, ни одна дверь не открывалась вне установленного времени, слепых зон у камеры не было. Внутри не нашли ни чужих вещей, ни записок, ни следов взлома.
Проверка шла круглые сутки. Сотрудники останавливали изображение на каждом движении у двери, увеличивали кадры с тележками и пересчитывали секунды, когда охранница заслоняла объектив. Даже краткие перебои освещения сопоставили с резервными записями из соседнего коридора. Чем тщательнее специалисты искали нарушение, тем невозможнее казалась беременность: система подтверждала собственную герметичность, а медицинский снимок столь же неопровержимо доказывал наличие ребёнка.
К вечеру Оксана пришла в сознание. Артём Мельник спросил, знала ли она о ребёнке, и женщина спокойно кивнула. На вопрос о принуждении она ответила отрицательно, а когда врач попытался выяснить, знает ли она, кто отец ребёнка, надолго замолчала. Потом перевела взгляд на закрытую дверь и тихо сказала, что хочет только одного — родить ребёнка.
— Кто-то входил к вам? — уточнил врач.
— Никто.
— Вам кто-нибудь помогал?
Оксана прикрыла глаза, словно собирая остаток сил, и произнесла: «Я была одна». Ей не поверили, но ни один найденный факт не позволял доказать обратное. В коридорах поползли слухи: одни говорили о тайном сообщнике, другие — о серьёзной бреши в защите, третьи подозревали самих сотрудников. Чем дольше продолжалась проверка, тем напряжённее становилась тишина вокруг камеры №17.
Туда установили дополнительную камеру, проверили стены, решётку и вентиляцию. Возле места, где заключённая обычно сидела, техник заметил процарапанные ногтем слова: «Я не хочу жить, но хочу, чтобы жил мой ребёнок». В углу лежало старое полотенце с вышитой красной ниткой фразой «Звезда надежды». Никто не понимал, было ли это будущим именем, молитвой или последним обещанием самой себе, однако после находки Виктор Кравченко не спал всю ночь, а его заместительница Лариса Михайловна Бондаренко впервые оставила страницу дежурного журнала пустой…
