«Но пока до утра далеко, я хотела, чтобы они поняли. Прочувствовали, что я чувствовала. Я взяла Витин ремень».
«Кожаный, с тяжёлой пряжкой — тем самым ремнём он меня бил, когда я не слушалась. Подошла к Коляну, ударила».
«По спине, сильно. Он взвыл сквозь скотч, задёргался. Я ударила ещё раз, и ещё».
«Потом била Серёгу. Потом Витю. Методично, спокойно, не от злости».
«От какого-то холодного желания, чтобы они почувствовали боль. Физическую боль, которую я терпела столько времени».
«Били вы их долго?» — Семёнович смотрит на Лену. «Не знаю, время потеряла. Может час, может два».
«Рука устала держать ремень. Спина у всех троих была в кровавых полосах. Они стонали, плакали».
«Особенно Колян, он вообще малый, хлипкий. Больно ему было сильно. Я остановилась».
«Села на табурет, закурила. Смотрела на них. Они лежали, хрипели, плакали».
«И я вдруг поняла, что не чувствую удовлетворения. Не чувствую облегчения, просто пустота внутри. Я не стала лучше от того, что отомстила, не стала счастливее».
«А Михалыч так и не пришёл?». «Нет. Я ждала до трёх ночи, потом поняла, что не придёт. Может, передумал, может, почувствовал что-то неладное, не знаю».
«В третьем часу соседка начала стучать в дверь, и я поняла, что всё, конец. Позвонила в полицию сама, назвала адрес».
«Сказала, что здесь происшествие, приезжайте. Потом села курить, ждала вас».
«А зачем ждали четвёртого? Зачем вам был нужен Михалыч?». Лена смотрит на меня долгим взглядом.
«Потому что Михалыч был худшим из них, самым жестоким. Он придумывал все эти игры, унижения».
«Витя был слабаком, шёл у него на поводу. Серёга и Колян просто пользовались ситуацией. А Михалыч… Он получал удовольствие от моей боли, наслаждался моим страхом».
«Он говорил, что я должна быть благодарна, что они вообще на меня внимание обращают. Что такая, как я, на улице не нужна никому, а они хоть используют».
«Я хотела, чтобы он ответил. Чтобы заплатил за всё. Но не вышло, значит, не судьба».
Прошло четыре месяца. Июль того же года, жара стоит невыносимая, асфальт плавится. Я стою у здания суда, курю, сегодня оглашают приговор.
Эти четыре месяца были странными. Лена сидела в следственном изоляторе. Я навещал её несколько раз как следователь по делу.
Она держалась спокойно. Читала книги, которые ей передавала одна активистка из благотворительной организации. Не жаловалась.
Суд был закрытым, по просьбе защиты, чтобы не разглашать интимные подробности. Прокурор требовал восемь лет строгого режима за нанесение тяжких телесных повреждений и незаконное лишение свободы. Адвокат настаивал на условном сроке, ссылаясь на систематическое насилие со стороны потерпевших.
Свидетели, Серёга, Колян и Витя, давали путаные показания. То утверждали, что Лена на них напала без причины, то признавались, что да, были интимные отношения, но по обоюдному согласию. То говорили, что она психически нездорова, и требовали экспертизы.
Михалыч не появился. Уехал в другой город сразу после той ночи, и розыск его не нашёл. Словно сквозь землю провалился, может, оно и к лучшему.
Психиатрическая экспертиза признала Лену вменяемой. Да, стресс. Да, депрессия, но не психоз, не шизофрения.
Она понимала, что делала, контролировала свои действия. Значит, отвечать должна. Но были и свидетели защиты.
Соседи показали, что часто слышали крики из квартиры. Что видели Лену с синяками, что боялись Витю и его друзей. Врач из поликлиники подтвердила, что Лена приходила с травмами.
Начальник цеха сказал, что она была тихим, хорошим работником, пока не съехалась с этим Витей. Судья, женщина лет 50, седая, с усталыми глазами, слушала всё это, записывала, задавала вопросы.
В конце спросила Лену: «Вы раскаиваетесь в содеянном?».
