— Семёнович записывает. «Да. Провода я взяла с завода, из ремонтного цеха».
«Медный многожильный кабель. Толстый. Такой проволоки не разорвёшь».
«Скотч купила в хозяйственном. Сказала, что для ремонта нужен. Спрятала всё это в шкафу, под одеялами, ждала подходящего момента».
«И момент наступил вчера». «Да. Витя позвонил вечером, сказал, что придут часиков в восемь, чтобы я стол накрыла».
«Ребята хотят отметить получку. Я спросила, кто придёт, он перечислил: Серёга, Колян, Михалыч. Я сказала „хорошо“, повесила трубку, села на кровать, и руки задрожали».
«Это был мой шанс. Все четверо будут здесь. Может, такой возможности больше не будет».
«Я встала, достала провода и скотч. Положила под диван, чтобы под рукой были».
«Потом приготовила таблетки. Растолкла 20 штук в порошок, высыпала в пустую бутылку из-под алкоголя. Поставила бутылку отдельно, пометила в уме».
«Накрыла стол. Огурцы солёные, помидоры маринованные, сало, колбаса, хлеб — всё, как обычно. Руки дрожали так, что нож выпал несколько раз».
«Но я справилась. Переоделась в чистое платье, причесалась. Посмотрела в зеркало».
«Серое лицо, пустые глаза. Я сказала своему отражению: „Сегодня всё закончится. Так или иначе, но закончится“».
«И вы не испугались? Не передумали?» — я не выдерживаю, задаю вопрос. Лена смотрит на меня: «Испугалась. Очень».
«Но страх перед тем, что они со мной сделают, если я ничего не предприму, был сильнее. Понимаете? Я уже прошла через ад».
«Мне нечего было терять. Только жизнь. А жизнь эта и так не жизнь была, а существование».
Семёнович откладывает ручку. Встаёт, ходит по кабинету, садится обратно. «Лена, вы понимаете, что ждёт вас после этого?».
«Что это тюрьма, срок большой, лет 10 минимум». Она кивает. «Понимаю».
«Но там хотя бы никто не будет меня насиловать каждую ночь. Там будет распорядок, правила. Там я буду человеком, хоть и заключённым».
«А здесь я была животным, вещью для их развлечения». В дверь стучат, входит майор Кротов. «Как тут дела? Записали показания?».
Семёнович кивает: «Записали. Господин майор, тут ситуация сложная. Может, нужен психиатр, обследовать подозреваемую?».
Кротов смотрит на Лену. Она смотрит в ответ, спокойно, открыто. Он качает головой.
«Вменяемая она. Вполне вменяемая, просто доведённая до ручки. Ладно, продолжайте, мне нужен полный протокол к обеду».
Уходит, тяжело ступая. Лена тушит окурок: «Так что дальше, следователь? Рассказать, как именно я их наказывала?».
Семёнович вздыхает: «Давайте. Рассказывайте всё, как было, подробно, это важно для дела». Включает новую кассету в диктофоне.
Лена закрывает глаза. Когда начинает говорить, голос у неё тихий, отстранённый, будто рассказывает чужую историю. «Они пришли в половине девятого».
«Витя, Серёга и Колян. Михалыч опаздывал, позвонил, сказал, что задержится на час. Троица сразу за стол».
«Я достала бутылки. Три обычных и одну помеченную, со снотворным, поставила всё на стол. Серёга открыл первую бутылку, разлил по стаканам».
«Выпили, закусили. Разговаривают, смеются — обычная пьянка. Я сижу в углу, молчу».
«Витя иногда поглядывает на меня: „Что молчишь? Присоединяйся“. Я качаю головой: „Не хочу. Болею“».
«Они выпили первую бутылку быстро, минут за двадцать. Колян потянулся за второй, я встала: „Сейчас. Я открою“».
«Взяла бутылку с препаратом. Открыла на кухне, встряхнула, чтобы порошок растворился, принесла, разлила. Никто ничего не заметил».
«Алкоголь горький, порошок тоже горький — всё слилось. Они выпили. Ещё раз, и ещё — бутылка опустела».
«Серёга начал рассказывать какой-то анекдот, но на середине запнулся, забыл слова. Засмеялся: „Чё-то я того, башка кружится“».
«Колян кивнул: „И у меня. Крепкая водочка, зараза, может, разбавленная?“.
