— Плохой человек, который обидел маму.
Он посмотрел на внучку. Восемь лет. Слишком много боли для такого возраста. Слишком много потерь.
— Да, — сказал он наконец. — Это он. Но теперь он больше никого не обидит.
Катя кивнула — серьезно, по-взрослому.
— Хорошо. — И ушла играть.
Суд состоялся через четыре месяца. Максиму предъявили обвинение в мошенничестве, подделке документов, уклонении от налогов. Прокурор требовал восемь лет. Адвокат — оплаченный из последних денег, потому что Никитин перекрыл все финансовые краны, — пытался выторговать условный срок.
Но главное произошло не в зале суда. Ольга Ткачук приехала на процесс. Сидела в первом ряду, смотрела на человека, который когда-то разрушил ее жизнь. Она не плакала. Просто смотрела, и Максим не мог выдержать ее взгляда, отворачивался.
Родители Полины тоже пришли. Старики, согнутые горем, которое несли пятнадцать лет. Они наконец узнали правду, и хотя это не вернуло дочь, что-то в их лицах изменилось. Словно закрылась рана, которая все эти годы гноилась.
Алина давала показания. Рассказывала о побоях, об унижениях, о страхе. Ее голос дрожал, но она не останавливалась. Рядом сидел отец — впервые за долгое время он смотрел на дочь не с раздражением, а с гордостью.
Андрей сидел в последнем ряду. Рядом — Надежда, еще слабая после операции, но настоявшая на том, чтобы прийти.
«Я должна это видеть, — сказала она. — Должна увидеть, как он получит по заслугам. Ради Иры».
Приговор зачитывали сорок минут. Шесть лет колонии общего режима. Плюс гражданские иски от потерпевших, которые оставят его без копейки.
Когда Максима уводили, он вдруг обернулся. Его взгляд метался по залу и наткнулся на Андрея. Узнавание. Потом понимание. И, наконец, бессильная ярость.
Андрей спокойно выдержал его взгляд. Не улыбнулся. Не отвернулся. Просто смотрел, пока конвоиры не вытолкнули осужденного за дверь.
— Все кончено, — прошептала Надежда, сжимая руку сына.
— Нет, — ответил Андрей. — Все только начинается.
После суда они поехали на кладбище. Могилу Иры Андрей нашел не сразу: скромный холмик в дальнем углу с простым деревянным крестом. Надежда столько лет не могла позволить себе памятник.
— Я закажу, — сказал Андрей. — Белый мрамор. С ее фотографией. Чтобы все знали, какой она была красивой.
Надежда молча кивнула. Слезы текли по ее щекам.
Катя стояла рядом, держа обоих за руки. Она не плакала, просто смотрела на могилу матери, которую почти не помнила.
— Мама, — прошептала она, — я нашла дедушку. Он хороший. Он нас не бросит.
Андрей опустился на колени. Коснулся холодной земли.
— Прости меня, — сказал он дочери, которую никогда не знал. — Прости, что не был рядом. Не защитил. Не спас. Я не знал… Господи, я ничего не знал.
Ветер шевелил голые ветви деревьев. Где-то каркала ворона. Мир продолжал жить — равнодушный к человеческому горю.
— Но я обещаю, — продолжал Андрей, — я позабочусь о Кате. Она не будет одна. Никогда больше не будет одна.
Он встал. Отряхнул колени. Посмотрел на мать и внучку — двух женщин, оставшихся у него в этом мире.
— Поехали домой.
Прошел год.
Надежда оправилась после операции. Она по-прежнему жила под именем Людмилы Ковалевой: восстанавливать старые документы было слишком сложно и опасно. Но теперь она жила не в обшарпанной квартире на пятом этаже, а в просторном доме Андрея, в комнате с видом на сад.
— Никогда не думала, что доживу до такого, — говорила она, глядя в окно. — Дом. Семья. Покой.
Катя пошла в новую школу. Завела друзей. Научилась улыбаться по-настоящему, не через силу. Иногда она все еще просыпалась ночью от кошмаров, но все реже и реже.
— Дедушка, — спросила она однажды, — а ты и правда никуда не денешься?
