— Ну чего застыла, королевишна? Тряпка к рукам присохла или корона мешает наклоняться ниже? — голос Степана разрезал тишину фельдшерского пункта.
Дарья вздрогнула, но головы не подняла. Она стояла на коленях посреди узкого коридора. Линолеум, когда-то синий, давно стёрся до грязной серой основы.
— Я мою, Степан Ильич, — тихо ответила она, опуская руки в ведро.
Вода была ледяной. Бойлер снова сломался, а греть на плитке фельдшер запретил — экономия электричества.
— Моет она… — Степан вышел из своего кабинета, почёсывая внушительное брюхо, обтянутое несвежим халатом. — Ты мне тут грязь не размазывай, отри! Завтра районная проверка может нагрянуть. Если найдут хоть пылинку, я тебя и Волгина вышвырну, и пойдёшь ты по миру со своим волчьим билетом. Кому ты нужна, нейрохирург недоделанный? Только трассу мести.
Дарья сжала серую, пахнущую хлоркой тряпку до боли в пальцах, но потом отпустила. Нет, только не сейчас. Мало кто знал, что эти пальцы ещё полгода назад держали микроинструменты стоимостью в тысячи. Те самые руки, которые называли золотыми.
Кожа теперь напоминала наждак. Подушечки пальцев, когда-то чувствительные к малейшей пульсации сосудов, потрескались от постоянного контакта с ледяной водой и дешёвой дезинфекцией. Каждое погружение тряпки в ведро отзывалось жгучей болью, словно тысячи невидимых игл впивались под ногти.
Дарья помнила, как раньше берегла руки: специальные кремы, массаж, перчатки из тончайшего латекса.
Теперь её инструментом была грубая деревянная швабра, оставлявшая занозы. Спина, привыкшая к статичной нагрузке у операционного стола, ныла невыносимо от бесконечных наклонов и ползания на коленях.
Но страшнее физической боли было унижение. Она, нейрохирург высшей категории, вынуждена была глотать слёзы и кивать в ответ на хамство человека, который едва ли умел измерять давление.
Степан знал: ей идти некуда. Знал, что без этих жалких грошей и возможности взять кусок хлеба с его стола она попросту умрёт с голоду. И он упивался своей властью, заставляя её перемывать чистый пол или вычищать грязь из щелей зубочисткой, пока она не падала от усталости.
— Я всё сделаю, будет чисто, — её голос оставался ровным.
Годы выдержки в операционной не прошли даром, хотя теперь эта выдержка требовалась, чтобы не плеснуть грязную воду в лицо этому самодовольному хаму.
— То-то же, — хмыкнул Степан, подходя к шкафу с медикаментами. Он открыл дверцу ключом, висевшим у него на шее, и начал перебирать коробки. — Так, это спишем, антибиотики тоже. Дачники заберут, у них сезон простуд начинается.
— Степан Ильич… — Дарья не выдержала, подняла голову. — Это же казённые препараты. В деревне у бабы Вали гипертонический криз был вчера, вы ей сказали — лекарств нет, а сами вон…
Степан резко захлопнул шкаф и повернулся к ней. Его маленькие глазки злобно сузились.
— Ты, Волгина, ошибка-то не чирикай! — рявкнул он, нависая над ней. — Ты здесь кто? Санитарка, поломойка? Твоё дело мусор выносить, а не учить меня медицину вести. Забыла, как сама людей на тот свет отправляла?
Дарья почувствовала, как в висках предательски застучало. Удар был точным, болезненным.
— Я никого не отправляла, — прошептала она…
