— Тяжело, — призналась она. — Быть жёсткой очень сложно.
— Это не жёсткость, Даша. Это справедливость, — сказал Макар Игнатьевич, наливая ей воды. — Ты дала им шанс стать людьми. Воспользуются ли они им — их дело.
— Спасибо вам, — Дарья подняла на них глаза. — За всё!
Родион улыбнулся.
— А теперь о приятном. Платье готово? Завтра свадьба.
— Готово, — улыбнулась Даша.
Радость пришла не только в её жизнь, но и в жизнь Алисы, которая, благодаря общению с семейным психологом, помирилась с мужем и вернулась в семью.
Прошла неделя. В маленькой избе фельдшерского пункта в Сосновке было холодно. Геннадий в грязном ватнике и кирзовых сапогах неумело возил тряпкой по полу. Руки, привыкшие держать в лучшем случае бокал коньяка, были в цыпках и ссадинах.
— Эй, милок! — Дверь распахнулась, и вошла баба Нюра, стряхивая снег с валенок. — Ты чего там копаешься?
— Я только…
— Не доена! Навоз не чищен! А ну, бегом в хлев!
— Сейчас, Анна Петровна! — пробормотал Гена, покорно опуская голову.
— И полы перемой, разводы кругом! — ворчала бабка. — Эх, была тут Дашка! Вот женщина! Всё у неё блестело, а ты — тьфу! Одно недоразумение!
Геннадий вздохнул и поплёлся к ведру. В углу работал старенький телевизор, который он починил кое-как. Шли новости. Главное светское событие года — свадьба владельца холдинга «Здоровье» Родиона Толобаева и известного нейрохирурга Дарьи Иволгиной.
Гена замер. На экране в великолепном белом платье, сияя невероятным счастьем, стояла Дарья. Рядом с ней — Родион, смотрящий на неё с обожанием. А чуть поодаль — статный дедушка в смокинге, Макар Игнатьевич, держащий на руках двух младенцев. Камера крупным планом показала лицо Даши. Она смеялась. И была красива той зрелой, ослепительной красотой женщины, которая прошла через ад и нашла свой рай.
Тряпка выпала из его рук. Гена смотрел на экран, и по его небритой щеке поползла слеза. Он вспомнил свою клинику, свой кабинет, а ещё жену, которая любила его и приносила ему чай. И невольно вспомнил, как сам, своими руками, разрушил всё это ради молодой пустышки и призрачных миллионов. Променял бриллиант на стекляшку. А теперь стекляшка разбилась, и бриллиант сиял на чужой груди.
— Что, милок? — голос бабы Нюры стал неожиданно мягким. Она подошла, посмотрела на экран, а потом на Геннадия. — Жалеешь, поди?
— Жалею, — честно ответил Гена. — Ещё как.
— Ну, жалей не жалей, а прошлого не воротишь, — вздохнула бабуля. — Три тщательнее, Генка. Тут тебе не город. Тут люди живут и всё видят. — Она положила ему на плечо натруженную руку. — Давай, работай. Труд — он, говорят, из обезьяны человека сделал. Глядишь, и из тебя что путное выйдет.
Геннадий поднял тряпку и опустил её в ледяную воду. А с экрана всё так же смотрела счастливая Даша.
