Он кивнул.
— Там же сквозняки, — вздохнула женщина. И вдруг заметила, как дедуля морщится, когда пытается поудобнее поставить правую ногу. Штанина старых, засаленных брюк была странно натянута и потемнела в районе голени. — А что с ногой? — спросила Дарья, мгновенно переключаясь в профессиональный режим.
Макар попытался спрятать ногу под лавку и замотал головой.
— Ну-ка, не хитри, — строго сказала она. — Вижу, тебе же больно. Дай посмотрю.
Она, не обращая внимания на грязь, опустилась на колени перед дедулей и осторожно задрала штанину. Под грязной тряпкой, служившей повязкой, была серьёзная рана. Ткани были отёчными, горячими на ощупь.
— Боже мой, — выдохнула Дарья. — Макар, это когда ты так поранился?
Он показал на тележку, потом изобразил жест, как будто что-то упало и резануло.
— Железякой, ржавой?
Кивок.
Дарья встала. Решение пришло мгновенно.
— Вставай, идём внутрь.
Макар испуганно вытаращил глаза. Он замахал руками, показывая на дверь, а потом изобразил толстого Степана, сделав жест, будто его выгоняют пинком.
— Нет его, — твёрдо сказала Даша. — И не будет ещё час. Если мы это не обработаем, ты ногу потеряешь или даже жизнь. Понимаешь?
Дедуля замер. Он смотрел ей в глаза, и Даша видела в них борьбу: страх перед властью и доверие к ней.
— Идём. — Она протянула ему руку. — Макар, я врач, пусть даже и со шваброй. Я не дам тебе сгинуть от какой-то заразы.
Он вложил свою шершавую, чёрную от земли ладонь в её руку. Они вошли в медпункт. Дарья провела его в процедурную, усадила на кушетку, подстелив клеёнку.
— Сиди тихо, если услышим машину, сразу прячемся в кладовку.
Она действовала быстро и точно. Руки, которые полгода держали только черенок швабры, вспомнили всё. Даша открыла шкаф. Степан забрал ходовые лекарства, но антисептики, бинты и инструменты оставались.
— Будет больно, но ты терпи, — предупредила она, надевая перчатки, и начала обрабатывать рану.
Для Даши, как врача в прошлом, сейчас существовала только рана, которую нужно было лечить. Макар сидел, вцепившись в края кушетки. По его грязному лицу катились крупные капли пота, но он не издавал ни звука. Только иногда тихонечко мычал сквозь стиснутые зубы.
— Молодец, терпи. Вот так. Сейчас дренажик небольшой поставим… — бормотала Дарья, словно была в своей стерильной операционной в столице. — Сосуды целы, это же чудо, но воспаление присутствует. Так, нужны антибиотики.
Она знала, что Степан ведёт учёт ампул. Взять казённые — значит подписать себе приговор. Даша полезла в свою сумочку. Там, в маленькой косметичке, лежал её золотой запас — блистер мощного антибиотика, который она купила для себя, когда болела бронхитом, но сэкономила половину. И ещё одна упаковка, которую она выкупила у Степана неделю назад, про запас.
— Вот. — Она налила воды в стакан. — Пей две таблетки сразу и эту с собой возьми, выпьешь вечером.
Макар послушно всё проглотил. Дарья наложила профессиональную повязку — аккуратную, плотную, но не давящую.
— Ну всё. — Она сняла перчатки и вытерла пот со лба. — Жить будешь, но перевязки нужны каждый день. Приходи к задней двери, когда я мусор выношу, понял?
Макар посмотрел на свою забинтованную ногу, потом на Дарью. В его взгляде что-то изменилось. Словно сквозь мутную пелену безумия и нищеты проглянул разум. Острый, пронзительный разум. Он медленно спустил ноги с кушетки, пошарил в карманах своего безразмерного пальто, которое больше напоминало лоскутное одеяло.
— Что ты ищешь? — спросила Дарья, убирая следы «преступления» — вату и бинты.
Макар достал свёрток. Небольшой, увесистый предмет, замотанный в грязную, промасленную бумагу, перевязанную бечёвкой. Он протянул его Дарье. Руки его дрожали, но жест был настойчивым.
— Что это? — удивилась она.
Макар всё так же тыкал свёртком ей в руку и мычал, кивая головой.
— Оставь себе, — мягко сказала Даша, отстраняя его руку. — Мне ничего не надо. Я же не за деньги, я просто по-человечески.
Дедуля замотал головой. И в этот момент на улице послышался шум мотора. «Нива» Степана.
— Уходи, — шепнула Даша. — Быстро, через чёрный ход.
Макар, несмотря на больную ногу, проявил удивительную прыть. Он скользнул к задней двери, но перед выходом обернулся и прижал свёрток к груди. Взгляд его был строгим. Дверь за ним закрылась, и Даша осталась одна.
Она помыла руки как раз в тот самый момент, когда в коридор ввалился довольный Степан.
— Ну что, Иволгина, убралась? — гаркнул он. — А то я голодный как волк. Давай, чай ставь.
— Сейчас, Степан Ильич, — ответила она, чувствуя, что ложь даётся ей не так уж и тяжело.
А в это самое время в городе, в просторном кабинете заведующего отделением нейрохирургии, пахло дорогим коньяком и французскими духами. Геннадий Петрович, вальяжно откинувшись в кожаном кресле, которое ещё не так давно принадлежало его жене, крутил в руках пузатый бокал.
— Ну что, Жанночка, — подмигнул он молодой женщине, сидевшей на краю стола в коротеньком халате. — За новую эпоху! За нас!
Девушка, чьи глаза горели торжеством, чокнулась с ним.
— За нас, Гена, и за то, что справедливость восторжествовала. Эта старая грымза получила по заслугам, теперь здесь командуем мы.
Дверь кабинета открылась без стука. Вошла Любовь Григорьевна. Она выглядела величественно, как императрица, посетившая свои владения.
— Мама! — Геннадий поперхнулся коньяком. — Ты чего без предупреждения?
— Я к внучке зашла, — невозмутимо ответила та, проходя мимо сына прямо к Жанне.
Геннадий удивлённо поднял бровь.
— К какой внучке?
— Инна вроде в деревню укатила.
Любовь Григорьевна положила руку на плечо Жанны и посмотрела на сына с холодной усмешкой.
— Ой, Геночка, многого ты не знаешь… Жанна, деточка, поправь халат, негоже заведующей так сидеть.
Жанна послушно одёрнула полу, но посмотрела на пожилую женщину не как на свекровь, а как на сообщницу. В их взглядах читалась тайна, скрытая от Геннадия. Когда он вышел в приёмную за документами, Любовь Григорьевна наклонилась к уху Жанны.
— Ты довольна, дочка? — прошептала она.
