— Довольна. — Жанна сжала руку матери. — Спасибо. Ты сдержала слово. Она уничтожена.
— Я виновата перед тобой, — голос «железной леди» дрогнул. — Я отдала тебя в интернат, чтобы построить карьеру, и бросила тебя, глупая. Откуда ж я тогда могла знать, что больше не смогу иметь детей? Вот и пришлось выйти замуж за вдовца, у которого был малолетний сын. Так я и стала матерью Гены, в то время как ты, моя родная кровиночка, росла в детском доме. Но теперь я верну тебе всё. Эта клиника, деньги, статус — всё будет твоим. А Даша была лишь ступенькой, отработанным материалом.
— А Гена не догадается? — спросила Жанна, кивнув на дверь.
— Гена недалёкий, как и все мужчины, — отрезала Любовь Григорьевна. — Он думает, что он здесь главный. Пусть думает. Главное, что мы с тобой — одна кровь. Ты — моя плоть, Жанна, и я никому не позволю тебя обидеть, даже собственному приёмному сыну, если он вздумает взбрыкнуть.
В этот момент вернулся Геннадий.
— О чём шепчемся, дамы?
— О женском, Геночка, о женском, — улыбнулась Любовь Григорьевна. — Обсуждаем, как переделать этот кабинет. Здесь всё ещё пахнет Дарьей. Нужно вытравить этот запах.
В Сосновке моросил холодный нудный дождь. Даша сидела у окна своей лачуги, пытаясь зашить прохудившийся носок. Настроение было под стать погоде: серое и беспросветное.
Стук в дверь заставил её поёжиться и с каким-то недоверием подойти к порогу.
— Кто там?
— Мам, это я.
Даша бросилась к двери.
— Инна! Доченька! Она приехала, не бросила…
На пороге стояла Инна — молодая, красивая, но какая-то колючая. Она брезгливо отряхнула зонт и вошла, не разуваясь.
— Инночка! — Дарья попыталась обнять её. — Как я рада. Ты надолго? Я сейчас чай поставлю, у меня варенье есть.
Инна отстранилась, не дав ей прикоснуться.
— Я не чай приехала пить. И ненадолго. Ой, так сыростью воняет… Как ты вообще здесь живёшь?
— Ну, приходится… — Улыбка Дарьи погасла. — Что случилось?
Девушка достала из сумки папку с документами, но не сразу положила её на стол. Она вертела её в руках, теребя уголок, и смотрела куда-то в сторону, на паутину в углу комнаты.
— Вот, подпиши. — Голос Инны звучал неестественно громко, будто она пыталась перекричать собственные мысли.
— А что это? — Даша попыталась поймать взгляд дочери, но та упорно смотрела мимо неё, в этот раз разглядывая свои дорогие сапоги, которые так нелепо смотрелись на гнилых половицах.
— Отказ от претензий на квартиру и на долю в даче.
Даша замерла.
— Инна, но мы же судимся с Геной. Адвокат сказал, есть шанс. Это и твоё наследство тоже.
— Нет никакого шанса! — резко перебила Инна. Она наконец бросила папку на колченогий стол и начала нервно поправлять ремешок своей брендовой сумки, наматывая его на палец до красноты.
«Только не смотри ей в глаза, — билась мысль в голове Инны. — Просто получи подпись и уходи. Ты заслужила жить хорошо и не обязана гнить здесь из-за её принципов».
— Мам, посмотри правде в глаза. Ты проиграла. Ты — никто, уборщица в дыре. А у папы… — Инна запнулась. Слово «папа» царапнуло горло, но она продолжила. — Связи, деньги, власть. К чему ломать копья, если можно принять всё как есть?
— Он тебе не папа. Он тебя даже не удочерил официально, только обещал.
— Зато он делает для меня больше, чем ты! — выкрикнула Инна. Она подошла к окну, отвернувшись от матери. Ей было физически невыносимо видеть это уставшее и такое родное лицо. — Он обещал оплатить мне учёбу за границей. Ты понимаешь? Я могу уехать, получить диплом, стать человеком, а не вот это вот всё.
— Значит, Гена поставил условие? — тихо спросила Даша. — Мой отказ в обмен на твою учёбу?
Инна резко обернулась. Её лицо пошло красными пятнами. Ей хотелось, чтобы мама накричала, ударила её, и тогда было бы легче себя оправдать. Но это тихое понимание было невыносимо.
— Да, и это честная сделка! — почти прокричала гостья, защищаясь от невидимого обвинения. — Тебе эта квартира уже не поможет. Ты всё равно спилась, а мне она даст будущее. Мам, ну ты же сама виновата. Зачем ты пила перед операцией?
— Инна, я не пила. Ты же меня знаешь.
Дочь закусила губу так сильно, что почувствовала вкус крови. Она знала. Глубоко внутри, в том уголке души, который сейчас старательно цементировала деньгами отчима, знала: мама не пьёт. Но признать это значило бы признать себя чудовищем.
— Все говорят, что пила. И бабушка Люба, и Жанна… Короче, мам, не начинай, а просто подпиши. Не порти мне жизнь хотя бы сейчас.
Даша смотрела на дочь. Она видела, как та переступает с ноги на ногу, как бегают её глаза, как она вцепилась в свою сумку, словно это спасательный круг. Даша поняла: её дочь сейчас очень страдает. Убивает в себе человека. И ей больно. Но остановить это Даша уже не могла.
— Значит, заграница…
