Вот цена твоей совести.
— Ой, не драматизируй, а?
Даша молча взяла ручку. Рука не дрожала. Внутри будто что-то оборвалось, будто лопнула последняя струна, удерживающая ее на плаву. Она поставила размашистую подпись.
— Забирай, — сказала Дарья глухо, — и уезжай.
Инна схватила папку. На секунду она замерла. Её рука дёрнулась в сторону матери, словно она хотела коснуться её плеча. И в глазах мелькнул ужас от содеянного. Но мечта о сладкой жизни всё перевесила.
— Мам, ты не обижайся, но каждый сам за себя, — бросила дочь, уже закрывая дверь. — Я тебе потом напишу. Из Франции.
Инна выскочила под дождь, к такси. На ходу вытирая злые слёзы, которые предательски покатились по щекам. Она бежала не от дождя, а от тяжёлого взгляда мамы, который прожигал ей спину.
Даша осталась стоять посреди комнаты, чувствуя, как холод проникает не снаружи, а изнутри. Она медленно закрыла дверь, отрезая себя от внешнего мира. Но тишина, наступившая в доме, оказалась страшнее криков. Это была мёртвая, звенящая тишина одиночества. В пустой комнате слышалось только, как тяжёлые капли дождя начинают барабанить по крыше. Сначала редко, потом всё чаще, превращаясь в сплошной гул. Родные стены скрипели, словно жалуясь на судьбу.
Даша опустилась на шаткий табурет и посмотрела на свои руки, лежащие на коленях. Абсолютно пустые руки. У неё отобрали всё — профессию, дом, репутацию, а теперь и последнее, что держало её на плаву — любовь дочери. Она чувствовала себя песчинкой, которую вот-вот смоет огромная чёрная волна. Безысходность накатила удушливым комом к горлу. Зачем бороться? Зачем вставать завтра утром? Ради чего терпеть эту бесконечную череду унижений, если впереди только темнота и холод?
За окном сверкнула первая молния, осветив убогость её жилища мертвенно-бледным светом. Грохот грома заставил задребезжать стёкла. Буря начиналась и в природе, и в её душе.
Вернувшись в город, Инна первым делом поспешила в офис к отчиму.
— Папа! Геннадий Петрович, я сделала! Вот! — Она положила папку на стол перед ним. — Она всё подписала. Квартира ваша. Теперь можем оплатить семестр. Сроки уже подходят.
Геннадий лениво открыл папку, проверил подпись и удовлетворенно хмыкнул.
— Молодец, Инна, оперативно.
— Так когда перевод? Мне нужно визу оформлять.
Геннадий закрыл папку и посмотрел на падчерицу с усталым безразличием.
— Какой перевод?
— На учёбу. Вы же обещали! За границей меня ждут…
— Ага, за границей… — Геннадий рассмеялся. — Инна, ты же уже взрослая девочка. Пора бы знать: обещания — это просто слова. Ситуация изменилась.
— Что? — Инна побледнела. — Как это — изменилось?
— Финансовые трудности, кризис. Расширение клиники требует вложений. Сейчас не до твоих капризов. Поучись здесь, в местном педе. Тоже неплохо.
— Но… Я же маму предала ради этого!
— Вы не можете…
В кабинет вошла Жанна. Она с многозначительным видом погладила животик. Такой жест мог означать только одно — она ждала ребёнка.
— Гена, почему здесь так шумно? Нам вредно волноваться.
— Да вот, Инна требует Париж, — усмехнулся Геннадий.
Жанна посмотрела на девушку как на грязь.
— Инна, у нас ещё одна новость. Тебе придётся съехать.
— Съехать? Из дома?
— Ну конечно. Мы ждём ребёнка, наследника, и нам нужна детская. Твоя комната идеально подходит — она солнечная. А ты? Ну, ты же уже большая. Общежитие, съёмная квартира — сама решишь. Вещи собери, пожалуйста, до завтра.
— Вы что, совсем, что ли?! — закричала Инна. — Мама была права! Вы всех использовали!
— Охрана, — спокойно сказал Геннадий в селектор. — Выведите девушку и пропуск аннулируйте.
Инну выставили на улицу. Она стояла на тротуаре под тем же самым дождем, который лил в деревне, и понимала: она осталась одна. Совсем одна. И винить было некого, кроме себя.
В Сосновке дождь превратился в настоящий потоп. Небо разверзлось. Грохотало так, что дрожали стёкла в старом здании фельдшерско-акушерского пункта. Свет мигнул и погас.
«Ну вот, приехали». Дарья зажгла керосиновую лампу. Степан, как назло, в районе застрял или запил.
Дверь подсобки скрипнула. На пороге, мокрый как мышь, стоял дед Макар.
— Заходи, заходи, — махнула рукой Дарья. — Не стой на пороге. Вон, обсохни у печки.
Макар вошёл, стаскивая промокший ватник. Он сел у буржуйки и начал греть руки. Дарья налила ему чай из термоса.
— Что творится… Мост, говорят, смыло.
— Ой, мы теперь прямо на острове.
Макар кивнул, глядя на огонь. В его взгляде была тревога.
Вдруг грохот грома совпал с жутким скрежетом металла. Огромный чёрный внедорожник, потеряв управление на размытой дороге, снёс ветхий забор и врезался в ствол векового дуба. Капот мгновенно скрылся в клубах пара, а тишину прорезал длинный, непрерывный гудок. Водитель навалился грудью на руль.
— Авария! — крикнула Дарья, хватая старый плащ. — Макар, пошли, там люди!
Они бежали под ледяным ливнем, скользя в грязи. Дарья рванула искорёженную дверь. За рулём, неестественно запрокинув голову, сидела молодая женщина. Её дорогая шуба была распахнута, а под ней ходил ходуном огромный, неестественно напряжённый живот.
— Помогите! — простонала она, едва разлепив губы. — Только не мужу, он не должен меня найти… Я сбежала…
— В смотровую, быстро! — Дарья поддерживала женщину под руки. — Как тебя зовут?
— Алиса, — простонала та.
— Тихо, милая, тихо, я врач.
Даша быстро оценила ситуацию. Ноги женщины зажаты не были, но по ногам струилась вода.
— Макар, бери её под плечи, тянем на счёт три!
Вдвоём, срывая спины, они втащили стонущую Алису в фельдшерский пункт. Дарья смахнула со смотрового кресла стопку старых журналов и застелила его клеёнкой. Свет мигнул и погас окончательно. Буря оборвала провода.
— Лампу, керосинку, фонари — всё, что есть! — скомандовала Даша.
В дрожащем жёлтом свете ситуация выглядела катастрофической. Дарья провела осмотр и почувствовала, как внутри всё холодеет.
— Полное раскрытие, — констатировала она сухим профессиональным тоном, скрывая панику. — Но плод идёт неправильно, ножками. Их двое, Алиса. Двойня.
— Я знаю…
