«Воды…» — собственный голос показался Еве чужим. Словно это произнёс кто-то другой.
«Пить…» — мир выплывал из вязкой, липкой темноты кусками. Сначала звук: назойливый, ритмичный писк монитора, отсчитывающего удары сердца. Потом запах: резкий, стерильный запах дезинфекции и лекарств.
И, наконец, свет, нестерпимо яркий, бьющий по глазам даже сквозь закрытые веки.
— Тише, тише, Ева Дмитриевна, не шевелитесь, у вас катетер! — раздался рядом спокойный мужской голос.
Кто-то осторожно приподнял её голову и приложил к губам влажную марлю. Живительная влага коснулась языка, и Ева жадно сглотнула, пытаясь при этом открыть глаза. Веки казались свинцовыми.
— Где я? — прошептала она, наконец сфокусировав взгляд на фигуре в светло-зелёном костюме.
Перед ней стоял мужчина, на вид ему было около тридцати с небольшим: тёмные волосы, уставшие глаза, спрятанные за очками. На груди висел бейджик, перевёрнутый обратной стороной, но Ева успела заметить написанное маркером имя «Артём». В руках он держал швабру.
— Вы в реанимации, — ответил он, опуская её голову обратно на подушку. — Вы попали в аварию, помните?
— Авария…
Слово эхом отозвалось в голове, вызвав вспышку боли в висках. Дождь, чёрный асфальт, блестящий в свете фар, поворот. Она давит на педаль, но машина не слушается. Педаль проваливается в пустоту, словно перерезана нить, связывающая её с жизнью.
— Машина… — выдохнула она. — Тормоза, они просто исчезли.
— Не переживайте, — Артём вернулся к своему занятию, методично протирая пол у соседней койки. — Врачи говорят, вы родились в рубашке. Сотрясение, множественные ушибы, но позвоночник цел.
Дверь палаты с тихим шипением отворилась. В проёме показался дежурный врач, Андрей Васильевич Коган, лысеющий мужчина с бегающими глазками. За его спиной маячила фигура, которую Ева узнала бы из сотен тысяч других. Это был Толя, её муж.
— Доктор, я вас умоляю, всего пять минут. — Голос мужа дрожал от волнения. — Я должен её увидеть.
— Только быстро, — засуетился Коган, попутно пряча в карман халата плотный конверт. — Пациентка только пришла в себя, ей нужен покой, и, пожалуйста, без лишних эмоций.
— Конечно, конечно, я буду тише воды, ниже травы, — Анатолий протиснулся в палату.
Он был безупречен, как всегда. Дорогой костюм, укладка, запах парфюма, от которого у Евы раньше кружилась голова, а теперь подкатила тошнота. Он бросился к кровати, едва не сбив Артёма, который вовремя отступил в тень угла.
— Ева! Евочка!
Толя замер перед постелью, взяв её здоровую руку. Ладони мужа были потными и холодными.
— Господи, счастье-то какое, ты очнулась!
Ева смотрела на него, и почему-то прикосновение не вызвало привычного тепла. Наоборот, хотелось отдёрнуть руку, но тело было слишком слабым.
— Ты не справилась с управлением, — продолжал тараторить супруг. — Следователь сказал, ты превысила скорость на повороте, но это неважно, главное, ты жива. А железка? Да бог с ней! Куплю тебе десять новых машин!
— Я не превышала, — Ева нахмурилась, пытаясь собрать мысли в кучу. — Я ехала осторожно. Педаль… она провалилась.
Глаза мужа на секунду сузились, но он тут же взял себя в руки.
— Тебе показалось, родная, это шок, экспертиза разберётся. Ты сейчас не об этом думай, тебе нужно думать о здоровье, о нас.
Толик посмотрел по сторонам. Его взгляд упал на Артёма, который продолжал мыть пол в дальнем углу, казалось, не обращая внимания на происходящее.
— Эй, ты! — рявкнул Анатолий, меняя тон на барский. — Санитар, выйди отсюда, не видишь, у людей беда!
Артём медленно поднял голову. Взгляд его был тяжёлым, совсем не подходящим для простого уборщика.
— Не положено, — спокойно ответил он. — Пациентка нестабильна, так что я должен находиться рядом. Распоряжение зав. отделения.
— Я сказал, пошёл вон, — прошипел Анатолий. — Я договорился с Коганом.
— Коган здесь не заведующий, — отрезал Артём и, отвернувшись, продолжил возить шваброй под соседней койкой, но теперь он был ближе к Еве.
Анатолий скрипнул зубами, но решил не тратить время на перепалку с обслугой. Он снова повернулся к жене.
— Ева, послушай меня. — Он полез во внутренний карман пиджака и достал сложенную вчетверо бумагу. — Тут возникла небольшая проблема… бюрократия, будь она неладна.
— Какая проблема?
