Андрей вздрогнул. Рядом стояла полная женщина в белом халате, смотрела на него с подозрением.
— Я… — Он запнулся. — Я ищу терапевта. Для ребёнка.
— Регистратура на первом этаже, — сухо сказала женщина. — Посторонним здесь находиться не положено.
Андрей кивнул и поспешно пошёл к лестнице. Сердце всё ещё колотилось. Он успел. Он увидел её. И теперь знал точно: это его дочь. Никакой тест не нужен. Он чувствовал это каждой клеткой.
Но что дальше?
Он вышел из поликлиники и остановился у входа, закуривая. Бросил пять лет назад, когда у Ольги обнаружили болезнь, но сейчас руки сами потянулись к сигарете.
— Курите?
Он обернулся. Тая стояла в дверях, накинув на плечи лёгкую куртку. Видимо, вышла на перерыв.
— Да, — выдавил он. — Простите, здесь нельзя?
— Можно, — она пожала плечами. — Просто все обычно за угол уходят. Там скамейка есть.
Она достала из кармана собственную пачку, вытащила сигарету. Андрей машинально протянул ей зажигалку.
— Спасибо. — Тая затянулась, выпустила дым. — Вы к кому приходили? Я вас видела на втором этаже.
— Я? — Он лихорадочно искал слова. — Племянника хотел записать. К врачу.
— А, понятно. Регистратура до шести работает. Успеете.
Они стояли рядом, курили, и Андрей понимал, что это безумие: вот так, случайно, разговаривать с собственной дочерью, которая понятия не имеет, кто он такой. Но не мог заставить себя уйти.
— Вы медсестра? — спросил он, хотя знал ответ.
— Угу. Одиннадцать лет уже.
— Нравится?
Тая усмехнулась — невесело, с горечью.
— «Нравится» — не то слово. Дети, они честные. С ними проще, чем со взрослыми. Взрослые врут, изворачиваются. Дети — никогда.
В этих словах было что-то личное, какая-то застарелая боль. Андрей хотел спросить, но не решился.
— Ладно, — Тая бросила окурок в урну. — Мне пора. Удачи с племянником!
Она развернулась и пошла к двери. Андрей смотрел ей вслед, и внутри всё кричало: «Остановись! Скажи ей! Скажи правду!».
— Подождите! — вырвалось у него.
Тая обернулась.
— Да?
Он открыл рот и не смог произнести ни слова. Что он скажет? «Я твой отец, которого ты никогда не знала? Я бросил твою мать тридцать лет назад?» Она решит, что он сумасшедший.
— Ничего, — пробормотал он. — Простите. Показалось.
Тая пожала плечами и скрылась за дверью. Андрей стоял ещё долго, глядя на закрытую дверь. Потом медленно пошёл к машине.
Вечером он снова поехал к Зинаиде Матвеевне. Старуха не удивилась, увидев его.
— Видел её? — спросила она вместо приветствия.
— Видел. Даже говорил.
— И что?
— Не смог сказать. Не нашёл слов.
Зинаида Матвеевна вздохнула.
— Я так и думала. Ты струсил тогда, тридцать лет назад, и сейчас струсил.
Слова были жёсткими, но справедливыми. Андрей не стал спорить.
— Расскажите мне о ней, — попросил он. — О Тае. Какая она?
Старуха долго молчала, глядя в окно. Потом заговорила тихо, медленно, словно перебирала чётки воспоминаний:
— Она родилась в апреле. Черёмуха тогда цвела пышная, белая. Настенька так намучилась в родах. Думали, не выживет. Но выжила. И Тая выжила. Маленькая была, слабенькая. Врачи говорили — не жилец. А она выкарабкалась. Упрямая, вся в тебя.
Андрей слушал, впитывая каждое слово.
— В школе отличницей была. Хотела на врача учиться, да денег не хватило. Пошла в медучилище. Работает с восемнадцати лет. Сначала в больнице, потом в поликлинику перевелась. Говорит, там спокойнее.
— А личная жизнь? — осторожно спросил он. — Был кто-то?
— Был. Лет восемь назад. Хороший вроде парень. Свадьбу планировали. А потом Настенька заболела, и он… — Старуха махнула рукой. — Сбежал. Сказал, не готов к таким проблемам. Тая тогда чуть с ума не сошла. И мать умирает, и этот предал. С тех пор никого близко не подпускает.
Андрей сжал кулаки. Он чувствовал иррациональную ярость к человеку, которого никогда не видел. Как он посмел? Как посмел бросить её в такой момент? «А сам-то ты чем лучше? — шепнул внутренний голос. — Ты бросил её ещё до рождения».
— Есть ещё кое-что, — голос Зинаиды Матвеевны стал серьёзнее. — То, чего ты не знаешь.
— Что?
