Сквозь пелену начал проступать темный, искалеченный силуэт. Не птица, не зверь — творение рук человеческих, теперь беспомощное и уродливое. Небольшой двухместный вертолет, наполовину втянутый в жадную болотную трясину. Кабина его была изуродована ударом, стекла заляпаны бурой жижей, а обломки лопастей нелепо торчали в разные стороны, словно сломанные кости.
Сердце Богданы учащенно забилось. Несколько решительных ударов топором — и дверь, издав пронзительный металлический скрежет, поддалась. В полумраке кабины она разглядела бесчувственную фигуру молодого мужчины, одетого в городскую легкую ветровку и темные джинсы. Его левая рука была вывернута под неестественным, болезненным углом. Сама же машина с тихим чавканьем продолжала медленно, но неотвратимо погружаться в топи, и вязкая жижа уже подбиралась к самому краю проема. «Везунчик ты мой, — сквозь зубы проговорила Богдана, цепляясь за его одежду. — Явись я сюда завтра — от тебя и мокрого места бы не осталось».
С огромным трудом она вытащила его на твердую почву. Осмотревшись, она быстро срубила две длинные, крепкие жерди. Сняв с себя куртку и достав из рюкзака брезентовый плащ, она соорудила примитивные, но функциональные носилки-волокушу. Взвалив эту ношу на плечи, она впряглась в лямки и начала свой изнурительный обратный путь, отчетливо сознавая: сейчас она — единственная ниточка, связывающая этого незнакомца с жизнью.
Дорога назад превратилась в мучительный марафон. Она останавливалась, чтобы перевести дух, чувствуя, как горят легкие и ноют от напряжения мышцы. Только когда сумерки начали сгущаться, они наконец добрались до спасительного приюта — ее хаты. Ночь выдалась долгой и тревожной, наполненной глухими стонами раненого и горьковатым, но целебным ароматом трав, которые она без устали готовила.
Она поила его по каплям отваром из ивовой коры — верным средством против жара и боли. Он был без сознания, но глотательный рефлекс срабатывал, и живительная влага попадала внутрь. Аккуратно, с навыком, унаследованным от матери, она собрала шину из гибких ивовых прутьев и зафиксировала сломанную руку, приложив к месту перелома растертый в однородную кашицу корень окопника.
Множественные ушибы и сильнейшее сотрясение вызвали высокую температуру. Богдана боролась с лихорадкой, меняя холодные компрессы на его лбу. И лишь под утро, когда жар наконец отступил, позволила себе на мгновение прислониться к теплой печке и сомкнуть глаза.
Когда он пришел в себя, его взгляд был мутным и полным немого вопроса. «Лежи, Роман, не двигайся, — тихо, почти по-матерински, сказала она, поднося ему чашку со свежим отваром. — Меня Богданой зовут». Его имя она узнала из пилотского удостоверения, которое нашла, когда снимала с него промокшую, грязную одежду.
«Меня… меня должны искать… — его голос был хриплым и прерывистым. — Надо сообщить…» Он попытался приподняться на локте, но резкая боль тут же скрутила его, заставив с стоном опуститься обратно.
«Здесь связи нет, ни мобильной, ни какой, — покачала головой Богдана, придерживая его. — А до ближайшего поселка, Горняков, день ходу в хорошем темпе. С твоими травмами тебе не дойти». Она помогла ему сделать глоток. «Перелом руки, похоже, сотрясение серьезное. Нужно время, чтобы встать на ноги».
«Значит… мы отрезаны? От всего мира?» — он с трудом повертел головой, с недоумением оглядывая скромное убранство охотничьей хаты.
«Пока что — да, — кивнула она. — Только ты да я».
В его растерянности и слабости было что-то щемяще-беззащитное, и ей стало его искренне жаль. Она чувствовала, как его первоначальная паническая тревога понемногу уступает место усталой, животной покорности судьбе.
Следующие недели наполнили ее одинокую жизнь новым, неожиданным смыслом. Богдана, часто напевая под нос протяжные, забытые песни своей матери, ухаживала за нежданным гостем, а его присутствие, его пробуждающийся интерес к жизни по-своему скрашивали ее уединение. Она готовила наваристые борщи и густую картошанку и с удивлением ловила себя на том, как приятно это почти забытое чувство — заботиться о ком-то и видеть неподдельную благодарность в глазах. Порой она ощущала на себе его задумчивый взгляд, и внутри рождалось смутное, давно незнакомое тепло…
