«Я, наверное, в тягость тебе, Богдана, — сказал он однажды, и в его голосе звучала искренняя вина. — Обуза».
Она рассмеялась, и смех ее прозвучал неожиданно легко. «Тяжелого труда я не боюсь, Рома. Для меня он привычен. И не неси чепухи. Твое дело сейчас — слушаться меня и поправляться, чтобы поскорее на ноги встать».
Она старалась избегать лишних, не вызванных необходимостью прикосновений, но каждый раз, когда их взгляды нечаянно встречались, она чувствовала, как что-то сжимается у нее внутри. Однажды, поправляя повязку на его руке, она наклонилась совсем близко, чтобы проверить, не слишком ли туга шина. Роман затаил дыхание, и вдруг его пальцы здоровой руки легонько, почти невесомо коснулись ее щеки. «У тебя… у тебя удивительный дар, — прошептал он с неподдельным восхищением. — Ты будто знаешь, как не только тело, но и саму боль унять».
Богдана резко выпрямилась, будто обожженная, чувствуя, как по лицу разливается горячая краска. «Я травница, Роман, — отрезала она сухо, отходя к печке. — Мать научила, вот и все». Но внутри у нее что-то дрогнуло и откликнулось на это простое, искреннее прикосновение впервые за многие годы одинокой жизни.
Время шло, целебные отвары делали свое дело, и молодой, сильный организм Романа начал брать свое — кость срасталась, ушибы заживали, возвращались силы. А у Богданы подходили к концу запасы соли, спичек и газа для портативной плиты. «Завтра утром ухожу, на два дня, — сообщила она ему, собирая свой походный рюкзак. — В Горняков нужно».
Роман смотрел на нее, быстро моргая, будто не сразу понимая. «Куда?» Девушка встретилась с ним взглядом, и ее сердце неожиданно и больно сжалось от странного, нового для нее чувства — предчувствия разлуки и тоски. «В поселок, за припасами. Соль, спички, газ. Тебе все оставила, не беспокойся», — сказала Богдана как можно мягче, стараясь скрыть, как нелегко ей будет оставлять его одного.
Незадолго до рассвета она вышла из хаты. Путь до поселка занял долгие, утомительные часы. Лишь во второй половине дня она наконец вышла на его окраину. Всю дорогу ее мысли были заняты сугубо практичными расчетами: хватит ли денег, вырученных от продажи собранных и высушенных трав, чтобы купить все необходимое на предстоящий месяц.
Она вошла в знакомый магазин, с облегчением скинув у порога свой тяжеленный рюкзак. За прилавком, как всегда, сияла румяная и полная сил Светлана, местная хохотушка и неиссякаемый источник всевозможных новостей. «Ой, Богдана! Наконец-то! Я уж забеспокоилась, думала, куда ты подевалась!» — радостно воскликнула она, улыбаясь во весь рот. «Ну, что хорошего принесла?»
«Да все, что было, то и принесла, — Богдана стала выкладывать на прилавок аккуратно перевязанные пучки трав. — Мне, Света, баллон газовый на двенадцать литров, соли пачку, спичек коробков пять».
Продавщица, громко позванивая связкой ключей, принялась искать баллон в подсобке, не прекращая при этом болтать. «Ох, и события тут у нас, Богдана! Ты, в своей глухомани, наверное, и не слышала. Поиски-то только на прошлой неделе прекратили, официально».
Богдана, пересчитывая вырученные за травы купюры, вдруг замерла. «Какие поиски?» — спросила она, стараясь, чтобы голос не дрогнул.
«Да вертолет один полтора месяца назад пропал. Власти бы, может, и раньше свернули, но случай-то особый. Наш местный… как его… предприниматель, Григорий Полушкин, объявил солидное вознаграждение тому, кто найдет. Говорят, племянник его на том вертолете и был».
Богдана почувствовала, как ее тело мгновенно, до дрожи, похолодело. Она резко подняла глаза на Светлану. «Племянник?» — ее собственный голос прозвучал глухо и отдаленно.
«Ага, а вон, глянь, газетенка еще осталась, — Светлана достала из-под прилавка потрепанный экземпляр районной газеты. — Жалко парня, право слово. Сгинул с концами. Слухи ходят, что летел-то он по делам этого самого Полушкина. Ты ж его знаешь, того, что лесопилку у Крестовых, у твоего батюшки, много лет назад выкупил».
Богдана больше не слышала ее слов. В ушах стоял оглушительный звон, а в голове, как заевшая пластинка, крутилась одна-единственная мысль: «Рома. Племянник Григория Полушкина». Родственник того самого человека, которого она все эти годы молча винила в крахе своего отца, Дмитрия Крестова, в своем сиротстве. Вся та теплота и нежность, что потихоньку зарождалась в ее сердце по отношению к молодому пилоту, в один миг превратилась в жгучее, удушающее чувство предательства и несправедливости. Она вспомнила дорогие часы на его руке, его утонченные, нездешние черты лица. Теперь это вызывало не симпатию, а лишь подливаемое в огонь масло — усиливало ее давнюю, детскую обиду.
«Богдана, ты чего это? Словно полотно, побелела вся!» — встревожилась Светлана.
Богдана с силой тряхнула головой, пытаясь прийти в себя. «Устала… Дорога тяжелая», — с трудом выдавила она из себя. «Комнату на ночь сдашь?»..
