Оставалась одна женщина, которая тогда была рядом и, может быть, еще жива: Ирина Степановна, машинистка из канцелярии.
Та, что печатала все бумаги, в том числе те самые. Ирину Галина нашла на окраине, в старом бараке у водокачки. Дверь открыла маленькая, высохшая старушка в вытертой кофте, и Галина не сразу ее узнала.
Как же она постарела… Но Ирина узнала Галину мгновенно. Узнала — и в ее лице мелькнул не просто испуг, а настоящий ужас, будто на пороге стояла не старая сослуживица, а сама смерть.
— Галя, — прошептала она, — Господи, Галя Савчук, тебя-то каким ветром?
— Пусти, Ирина. Поговорить надо.
Они сидели на крошечной кухне, пили пустой чай, и Ирина никак не могла унять дрожь в руках. Чашка постукивала о блюдце.
Галина не умела ходить вокруг да около.
— Помнишь Катю? Учетчицу из пошивочного цеха. В семьдесят втором была недостача.
Ирина замерла, потом очень медленно поставила чашку.
— Зачем ты пришла? Столько лет прошло. Зачем ты это ворошишь?
— Затем, что я, кажется, встретила ее сына. Живого, взрослого. И хочу узнать правду. Ту недостачу устроила Катя? Скажи мне честно, Ирина. В глаза скажи: она это сделала?
Ирина заплакала беззвучно, как плачут очень старые люди. Слезы потекли по морщинам, а лицо осталось неподвижным.
— Нет, Галя. Не она…
