— голос был еле слышным, хриплым, словно шелест сухой листвы.
Она попыталась встать, но не смогла — ноги совершенно не слушались. Геннадий в два шага оказался рядом, сдернул с себя теплое пальто и накинул на нее. Он подхватил племянницу на руки вместе со свертком, удивившись, что она почти ничего не весит. Когда он прижал ее к себе, то почувствовал, какая она ледяная; холод пробивался даже сквозь его толстый свитер.
— Господи, Алина, что случилось, где Максим, почему ты здесь? — сыпал он вопросами, но она не отвечала, только дрожала и прижимала к себе ребенка. Геннадий почти бегом донес ее до машины, стараясь не поскользнуться на льду. Усадил на заднее сиденье, врубил печку на полную мощность и, стянув с себя свитер, замотал ее окоченевшие ступни, кожа на которых была пугающе белой и восковой.
— Тимофей! — прошептала Алина едва слышно. — Посмотри, он дышит?
Геннадий осторожно отогнул край одеяла и увидел крошечное личико, сморщенное и розовое. Мальчик спал, сладко причмокивая во сне, он был живой и теплый.
— Дышит, родная, дышит, все хорошо, — успокоил он ее.
Он сел рядом с ней, крепко обнял, пытаясь согреть своим теплом и растирая ее плечи. В машине постепенно становилось жарко, но Алину все еще била крупная дрожь.
— Сколько ты там просидела? — спросил он строго.
— Не знаю, может, час, охранник не пустил обратно, сказал: выписана, места нет.
— Почему ты мне не позвонила? — в его голосе звучало отчаяние.
— Я звонила, — тихо ответила она.
Геннадий выхватил телефон и увидел три пропущенных от Алинки: он был в душе, потом собирался, потом ехал по шумному проспекту — не слышал.
— Господи, прости меня, прости… Но где Максим? Он должен был тебя забрать!
Алина молчала, глядя в одну точку. Потом медленно, негнущимися пальцами, достала из кармана халата телефон и протянула ему. На экране было открыто сообщение: «Квартира теперь мамина. Вещи у подъезда. Подавать на алименты бессмысленно, у меня официально 6 тысяч. С Новым годом».
Геннадий прочитал раз, другой, третий, не веря смыслу написанного. Потом медленно поднял глаза на племянницу, в его взгляде читалась ярость.
— Что это значит? — спросил он глухо.
И Алина рассказала все, как было, прерываясь на всхлипы. Такси приехало в десять утра, она ждала Максима, он обещал быть к девяти, сказал, что отпросится с работы. Но вместо мужа пришло сообщение: «Не могу вырваться, вызвал тебе такси, оплачено до подъезда». Она не удивилась, ведь за последние месяцы привыкла, что Максим всегда занят: работа, дела, какие-то важные встречи.
Она спустилась с Тимофеем на руках, села в машину, назвала адрес на Оболони. У подъезда ее ждали черные мусорные мешки, выставленные прямо на снег. Сначала она не поняла, стояла и смотрела на пакеты, из которых торчали ее вещи: платья, книги, фотографии в разбитых рамках. Потом увидела свою любимую чашку — ту самую, с котиком, которую подарил дядя Гена на двадцатилетие, она лежала на снегу, расколотая пополам.
Таксист высадил ее и уехал, буркнув, что оплачено было только в одну сторону. Алина осталась стоять в тапочках, в халате, прижимая к груди новорожденного сына, а на улице было минус пятнадцать. Из подъезда вышла соседка, Нина Васильевна с третьего этажа, увидела Алину, охнула и побежала обратно. Вернулась со старым пальто, помогла надеть, причитая: «Деточка, что случилось? Тебя выгнали? Максим твой?»
«Я не понимаю, это наша квартира, дядя подарил на свадьбу», — лепетала Алина.
«Тамара Борисовна утром приезжала, — Нина Васильевна понизила голос. — Кричала на весь подъезд, говорила, ты обманщица, воровка, сиротка приблудная, замки поменяли». Алина почувствовала, как земля уходит из-под ног: «Но это же моя квартира…»
«Не знаю, деточка, не знаю, давай я тебе такси вызову, куда тебе ехать?» — суетилась соседка. Алина не знала, куда ехать, подруг у нее не осталось — Максим за два года методично отрезал ее от всех, говоря, что они ей завидуют. «Они тебя используют, им нужны твои деньги, они плохо на тебя влияют», — твердил он. Родственников, кроме дяди, не было, а с дядей она так давно не общалась. Максим уверял, что дядя ее контролирует, не дает быть взрослой, лезет в их семью.
«К роддому», — сказала она тогда, — «отвезите меня обратно к роддому». Это было единственное место, которое пришло ей в голову: там тепло, там врачи, там помогут. Но охранник на проходной не пустил: «Вы же выписаны, девушка, у нас все занято, вызывайте родственников». Она пыталась объяснить, просила хотя бы посидеть в холле, но он только руками развел: «Правило». И она села на скамейку у входа, потому что идти было некуда.
Геннадий слушал молча, и с каждым словом его лицо становилось все темнее и жестче. Когда Алина закончила, он несколько секунд сидел неподвижно, глядя в одну точку перед собой. Потом достал телефон и набрал номер: «Аркадий? Это Ермолов. Помнишь, ты мне должен?.. Пора отдавать. — Пауза. — Да, срочно. И передай Зинченко, пусть готовит гостевой дом в Конча-Заспе. Сегодня. Сейчас».
Он отключился и повернулся к Алине, которая смотрела на него с испугом.
— Дядя Гена, я боюсь, они сказали, если буду сопротивляться, заберут Тимошу, у Тамары Борисовны везде знакомые.
Геннадий взял ее за руку, его ладони были теплыми, сухими и удивительно крепкими.
— Алина, — сказал он тихо, но так веско, что она замолчала на полуслове. — Я похоронил твою мать, мою сестру, я растил тебя девять лет. Я отдал бы за тебя жизнь, не задумываясь. Ты думаешь, какая-то бывшая чиновница из ЗАГСа меня остановит?
