В его глазах появилось что-то, чего Алина никогда раньше не видела — что-то жесткое, холодное, опасное. Что-то из тех лихих времен девяностых, о которых он никогда не рассказывал. Машина плавно тронулась с места, шурша шинами по снегу. За окном кружился снег, мигали новогодние гирлянды на киевских столбах, город готовился к празднику. А в машине сидела женщина с ребенком и мужчина, который только что объявил войну.
Девять лет назад, когда Алине было шестнадцать, ее жизнь раскололась пополам. Родители возвращались с дачи в январе, был сильный гололед на трассе Киев-Чоп. Фура на встречке пошла в занос, и водитель легковушки, Алинин отец, просто не успел среагировать. Их хоронили в закрытых гробах, и Алина осталась совершенно одна. Бабушек и дедушек уже не было в живых, других родственников, кроме маминого младшего брата, она не знала.
Геннадий приехал на похороны, увидел племянницу — бледную, молчаливую, потерянную — и забрал к себе в Киев. Без лишних разговоров, без бюрократии, просто забрал. Он был вдовцом без детей: жена умерла пятью годами раньше от тяжелой болезни, они так и не успели родить. Ресторанный бизнес требовал всего его времени, но для Алины Геннадий нашел и время, и силы, и любовь.
Он не пытался заменить ей отца, просто был рядом, как надежная опора. Помогал с уроками, учил водить машину, болтал о всякой ерунде, когда ей было плохо. Он оплатил ей институт, она выучилась на бухгалтера. Он подарил ей квартиру на свадьбу, хорошую двухкомнатную на Оболони, потому что хотел, чтобы племянница начала семейную жизнь в собственном доме. А теперь эту квартиру у нее нагло украли.
Максим появился в жизни Алины три года назад на корпоративе строительной компании, где она работала. Высокий, обаятельный, с ямочками на щеках и обезоруживающей улыбкой, он казался идеальным. Он умел слушать, умел говорить комплименты, умел создавать ощущение, что ты — единственная женщина в мире. Алина влюбилась впервые в жизни по-настоящему, до дрожи в коленях, до бессонных ночей.
Через полгода они поженились, Геннадий подарил квартиру, оформил дарственную на Алину. Максим был счастлив, носил ее на руках. Тамара Борисовна, его мать, смотрела на невестку оценивающим взглядом и цедила сквозь зубы: «Ну что же, хоть жильем обеспечена». Первый год был почти идеальным, «почти» — потому что Алина начала замечать странности. Максим не хотел, чтобы она общалась с подругами, злился, когда она звонила дяде.
«Тебе нужен только я, — говорил он вкрадчиво. — Мы же семья. Зачем нам кто-то еще?» И Алина верила, потому что любила и хотела верить. К концу второго года она почти не общалась с дядей. Максим убеждал: «Дядя контролирует тебя, не дает тебе быть взрослой, лезет в нашу семью со своими деньгами и советами. Ты что, маленькая? Сама не можешь решать?»
Алина не хотела быть маленькой, она хотела быть взрослой, самостоятельной, хорошей женой. А потом она забеременела, и все изменилось. Максим стал раздражительным, холодным, отстраненным. Уходил рано, возвращался поздно, а на вопросы отмахивался: работа. «Ты не понимаешь, тебе не нужно понимать», — бросал он.
На седьмом месяце, когда Алина лежала на сохранении, приехал Денис, старший брат Максима. Он работал в сфере недвижимости, занимался оформлением документов. Привез кипу бумаг: «Формальность, — объяснил он. — Для прописки ребенка нужно кое-что переоформить. Максим просил, он очень занят». Алина подписывала бумаги между схватками, толком не читая, потому что Денис торопил, врачи торопили, ребенок торопился на свет.
Она подписала какие-то заявления, согласия, акты. Она не заметила дарственную на квартиру — дарственную, по которой ее собственное жилье переходило свекрови.
Гостевой дом находился в Конча-Заспе, элитном пригороде Киева, за высоким кирпичным забором. Принадлежал он деловому партнеру Геннадия, и никакой связи с фамилией Ермолов не имел. Охрана на въезде, камеры по периметру, злые собаки — здесь было безопасно. Геннадий внес Алину в дом на руках, усадил в кресло у камина, укутал пледами. Домработница Зинаида суетилась рядом, грела воду, готовила горячий чай.
Через час приехал врач — пожилой, спокойный, с бородкой-клинышком. Осмотрел Алину и Тимофея, покачал головой: «Обморожение первой степени на ступнях. Повезло. Еще бы полчаса, и было бы гораздо хуже. Ребенок в порядке, она его своим телом грела, молодец. Сейчас главное — тепло, покой, обильное питье. И никаких потрясений».
«Никаких потрясений», — Геннадий мрачно усмехнулся про себя. Легко сказать. Когда Алина уснула, он вышел на веранду и закурил впервые за пять лет, руки его слегка дрожали. Максим Краснов — тварь, мразь. Выкинул жену с трехдневным ребенком на мороз, на улицу, без денег, без одежды, без документов. Геннадий помнил, как этот улыбчивый подонок жал ему руку на свадьбе: «Спасибо за квартиру, Геннадий Павлович. Я буду беречь вашу девочку, обещаю».
Смотрел честными глазами, говорил правильные слова, а сам уже тогда, наверное, планировал эту аферу. Тамара Борисовна — Геннадий встречался с ней дважды. Бывшая чиновница вышла на пенсию, но старые связи остались. Смотрела на Алину как на что-то грязное, налипшее на подошву: «Сиротка пришла на готовенькое». Денис, риелтор, тот, кто оформил поддельную дарственную — это мошенничество, подделка документов, реальный срок.
Геннадий докурил сигарету и с силой раздавил окурок. В девяностые ему приходилось решать проблемы по-разному. Ресторанный бизнес в те годы — это не белые скатерти и вежливые официанты, это «крыша», откаты, наезды, разборки. Геннадий выжил, построил сеть ресторанов в Киеве, стал уважаемым человеком. Отошел от всей этой грязи, нашел хороших юристов, платил налоги, спал спокойно.
Но старые связи никуда не делись, как и старые долги. Аркадий Львович Меркулов, бывший следователь прокуратуры, теперь один из лучших адвокатов столицы. Пятнадцать лет назад Геннадий оплатил лечение его дочери в Германии — редкая болезнь крови, у нас тогда не лечили. Аркадий с тех пор не раз предлагал помощь, но Геннадий отказывался, не было нужды. Теперь нужда появилась.
Телефон в кармане завибрировал. Сообщение от Аркадия: «Буду завтра в 9. Готовь документы и кофе». Геннадий убрал телефон и посмотрел на небо: снег прекратился, в разрывах туч проглядывали яркие звезды. До Нового года четыре дня. Красновы думают, что они победили, думают, что «сиротка» утрется и уйдет в тень. Думают, что связи в кабинетах — это абсолютная власть. Они глубоко ошибаются.
Новогодняя ночь прошла тихо. Алина сидела у окна, завернувшись в плед. За стеклом тьма, прорезанная далекими огнями Киева. В полночь над городом расцвели фейерверки — красные, зеленые, золотые. Где-то играла музыка, слышались пьяные крики «С Новым годом!». Она сидела в чужом доме, с ребенком на руках, и плакала беззвучно. Слезы просто текли по щекам, и она не пыталась их вытирать.
Год назад в эту ночь они с Максимом танцевали на корпоративе. Он обнимал ее, шептал на ухо что-то смешное, целовал в висок, и она была счастлива. «Не спишь?» — Геннадий вошел тихо, сел рядом на подоконник. В руках две чашки с чем-то горячим: «Чай с медом и лимоном. Зинаида говорит, лучшее средство от всего».
Алина взяла чашку, обхватила ладонями, чувствуя тепло. «Я все думаю… — начала она и замолчала. — О том, какая я дура. Ты ведь предупреждал. Говорил: подожди, узнай его получше, не торопись с квартирой. А я? Я думала, ты просто ревнуешь, что не хочешь меня отпускать».
— Алина…
