— спросила Алина. «Судья — давняя знакомая Тамары Борисовны. Они вместе в каком-то женском клубе. Как только узнала фамилию ответчика, сразу начала на меня давить: «Вы же понимаете, что это семейное дело. Может, стоит договориться мирно»».
Аркадий листал документы: «Вижу. Отвод судье вы не заявляли?» «Заявляла. Отклонили. А апелляцию?» «Подавала. Оставили без изменения». Аркадий снял очки, потер переносицу: «Вера, вы позволите мне забрать эти документы? Хочу изучить подробнее». «Забирайте. Мне они уже не помогут. Но если помогут Алине…»
Алина смотрела на эту женщину, измученную, постаревшую раньше времени, и видела себя, свое возможное будущее: три года судов, унижений, поражений. Сын, которого видишь раз в месяц. Нет. Она не позволит этому случиться. «Вера, — сказала она, — когда мы выиграем, а мы выиграем, я помогу вам вернуть вашего сына». Вера посмотрела на неё с удивлением: «Как?» «Не знаю ещё. Но найдём способ. Обещаю».
Двадцатого января Марина нашла главный козырь. Она ворвалась в гостевой дом около полуночи, растрёпанная, с горящими глазами. «Есть! — выпалила она с порога. — Есть, чёрт возьми!» Геннадий вышел из кабинета, на ходу застёгивая рубашку: «Что случилось?»
«Запись. У меня есть запись». Она достала телефон, включила аудиофайл. Шум бара. Звон стаканов. Мужские голоса. «Да ладно тебе, расскажи. Как ты её развёл?» «Элементарно, братан. Сиротка, понимаешь? Я подождал, пока она забеременеет, и всё. Денис бумажки подготовил, она между схватками подписала, даже не читая. Развёл лохушку на хату, а она и пикнуть не успела». Смех. «А ребёнок? Типа твой же?» «Да на хрен он мне сдался. Мать его заберёт, если что. Она давно хотела внука. А сиротка пусть катится обратно, откуда пришла».
Запись оборвалась. Алина стояла неподвижно. Голос Максима — она узнала бы его из тысячи. Тот самый голос, который говорил ей «люблю», который обещал быть рядом всегда. «Где ты это взяла?» — спросил Геннадий. «Бар «Якорь» на Подоле, — ответила Марина. — Максим там постоянный клиент. Я подсадила человека за соседний столик. Профессиональное оборудование, качество отличное».
«Это законно? Запись сделана в общественном месте». «Формально да. И даже если защита попробует её оспорить, для суда общественного мнения этого достаточно». Аркадий взял телефон, переслушал запись: «Признание в мошенничестве. Признание в умысле. И самое главное — «Денис бумажки подготовил». Это соучастие». Он посмотрел на Геннадия: «Пора переходить в наступление».
Двадцать третьего января Аркадий подал иск. Не один — целый пакет: иск о признании сделки недействительной, иск о мошенничестве, заявление о подделке документов, заявление о превышении должностных полномочий. И ходатайство о приобщении к делу аудиозаписи.
«Я также направил запрос, — сообщил он на вечернем совещании. — Просим предоставить информацию обо всех сделках, в которых участвовал Денис Краснов за последние 5 лет. Если там есть другие жертвы, мы их найдем». «А что с экспертизой подписи?» — спросила Алина. «Назначена на следующую неделю. Я нанял лучшего почерковеда в области. Он работал на СБУ, его заключению верят».
Геннадий кивнул: «Что от нас нужно?» «Ждать. И готовиться к переговорам». «К каким переговорам?» Аркадий улыбнулся: «Когда Красновы получат повестки и поймут, что мы настроены серьезно, они захотят договориться. И вот тогда начнется самое интересное».
Красновы получили повестки 28 января. Реакция была немедленной. Уже вечером того же дня телефон Геннадия разрывался. Сначала звонил какой-то незнакомый адвокат, молодой и неопытный, требовал прекратить травлю. Потом сам Максим, срывающимся голосом, кричал что-то про «Будете жалеть, и я вас всех закопаю». Потом Тамара Борисовна, уже без меда в голосе, с плохо скрываемой паникой. Геннадий не отвечал. Просто сбрасывал.
Тридцатого января пришла экспертиза. Почерковед — сухой пожилой мужчина в толстых очках — приехал лично, чтобы представить заключение. «Подпись на дарственной, — говорил он, указывая на документы, — выполнена с признаками письма в состоянии физического и эмоционального стресса. Нарушена координация движений, присутствуют немотивированные остановки пишущего прибора. Вывод: подпись выполнена под давлением или в состоянии, исключающем свободное волеизъявление».
«Это значит…» — начала Алина. «Это значит, — перебил Аркадий, — что сделка будет признана недействительной. Гарантирую».
Первого февраля Тамара Борисовна сдалась. Она позвонила не Геннадию — Аркадию. Голос был хриплым, уставшим: «Давайте встретимся. Поговорим как разумные люди». Аркадий согласился. Встречу назначили на 5 февраля, в ресторане Геннадия «Днепр», на набережной.
«Почему у нас?» — спросила Алина. «Психология, — объяснил Геннадий. — На нашей территории они будут чувствовать себя уязвимыми. Это важно». «А если они откажутся?» «Не откажутся. Им некуда деваться».
Алина посмотрела в окно. За стеклом падал снег, крупный, пушистый, почти красивый. Месяц назад такой же снег чуть не убил ее. «Дядя Гена, — сказала она тихо. — А что будет потом? Когда все закончится? Заберешь свою квартиру? Разведешься с этим подонком? Будешь растить Тимофея? А они? Максим, Тамара, Денис?»
Геннадий помолчал: «Получат то, что заслужили. Не больше. Не меньше». «Мне их не жалко, — сказала Алина. — Я думала, будет жалко. Все-таки Максим. Я его любила. Или думала, что любила. А сейчас смотрю на все это и ничего не чувствую. Только пустоту». «Это нормально, пройдет». «А если не пройдет?»
