Дети нехотя оторвались от экрана, расселись за столом. Катя сразу принялась рассказывать что-то про мультик, про принцесс и волшебные замки. Максим молчал, уткнувшись в тарелку — одиннадцатилетнее угрюмое молчание, которое родители списывали на переходный возраст.
— Мам, а когда папа вернется? — вдруг спросил он, не поднимая глаз.
Юля замерла с ложкой на полпути ко рту.
— Скоро, солнышко. У него работа.
— Врешь. — Максим поднял взгляд, и в его глазах была такая взрослая тоска, что Юля почувствовала укол вины. — Вы поссорились. Я слышал, как ты плакала ночью.
Вера Петровна остановила руку с хлебом, глядя на внука с удивлением. Катя перестала болтать, переводя взгляд с брата на мать.
— Максим, — начала Юля осторожно. — Взрослые иногда ссорятся. Это нормально.
— Не нормально, когда папа уезжает. — Мальчик отодвинул тарелку. — У Лехи родители так поссорились, а потом развелись. Вы тоже разведетесь?
— Нет! — Катя вскочила со стула, и глаза ее наполнились слезами. — Мама, скажи, что нет!
Юля встала, обняла дочь, почувствовала, как маленькое тело трясется от рыданий. Через стол смотрел Максим — не плачущий, но с таким же страхом в глазах. А рядом сидела свекровь, и ее лицо было строгим, непроницаемым.
— Я не знаю, — сказала Юля честно, гладя Катю по волосам. — Правда не знаю, что будет. Но знаю точно: мы с папой любим вас. Очень сильно. И что бы ни случилось, это не изменится никогда.
— Но вы же любите друг друга? — всхлипнула Катя.
Вот он — вопрос, на который Юля не могла ответить с уверенностью. Любит ли она Бориса? Да, наверное. Привычкой, историей, общим прошлым. Но той страстной, всепоглощающей любовью, что была в начале? Нет. Та любовь умерла где-то между первым декретом и ипотекой.
— Конечно, любим, — соврала она. — Просто устали немного. Бывает у взрослых.
Максим недоверчиво фыркнул, но спорить не стал. Обед закончился в напряженной тишине, которую нарушало только чавканье Кати и позвякивание ложек. После дети разбежались по комнатам, а Вера Петровна задержала Юлю на кухне.
— Что происходит на самом деле? — спросила она, складывая посуду в посудомойку.
Юля присела на стул, устало потирая виски.
— Борис запутался. Встретил старую знакомую, расцвел, у него закружилась голова. Думает, что с ней ему будет лучше. Вчера Кристина устроила сцену, а сегодня отказалась за него бороться.
— Дурак, — коротко резюмировала свекровь. — Мужчины в сорок лет часто дуреют. Кризис среднего возраста называется. Думают, что молодость вернут, если найдут юную любовницу.
— Ей 38, — машинально поправила Юля.
— Все равно дурак, — повторила Вера Петровна. — Но ты не лучше.
Юля удивленно подняла глаза.
— Я?
— Ты позволила себе превратиться в серую мышь. — Свекровь говорила жестко, но без злости. — Перестала следить за собой, перестала быть интересной. Все только дети да дом. А мужчине нужна женщина, а не прислуга с функцией матери его детей.
Слова были обидными, но справедливыми. Юля хотела возразить, защититься, но не смогла.
— Что мне делать? — спросила она тихо.
— Вспомнить, кто ты. — Вера Петровна закрыла посудомойку, выпрямилась. — И если решишь бороться за мужа, борись по-настоящему. А если решишь отпустить, отпускай с высоко поднятой головой. Но не сиди в позе жертвы. Это отвратительно.
Вечер наступил быстро, как будто время специально торопилось подвести Юлю к развязке. Она переоделась в простое серое платье, накинула легкую куртку и вышла из дома, сказав детям, что пошла в магазин. Врать им становилось все тяжелее…
